В Вашингтоне не осталось Пентагона. На его месте, воронка диаметром в два километра, выжженная до расплавленного стекла. «Авангард», вошедший в атмосферу на скорости свыше 20 Махов, не просто взорвался. Он испарил почву, превратив гранит фундамента в стекловидную массу, похожую на обсидиан. Воздух здесь до сих пор дрожит от остаточного тепла. Фон всё ещё держится на уровне 500 миллизиверт в час, достаточно, чтобы убить человека за несколько часов. Жизнь невозможна. Даже крысы, даже тараканы, все мертвы.
Нью-Йорк стал островом бетона. Взрыв над Бруклином, от боеголовки с «Сармата», снёс все здания южнее 59-й улицы. Эмпайр-стейт-билдинг уцелел, но его стеклянные глазницы пусты, а сталь прогнулась, как воск. Манхэттен затоплен. Не чистой водой, а мутной смесью из канализационных стоков, пепла, насыщенной стронцием-90 и цезием-137.
Темза в Лондоне переполнена телами и мусором. Теперь она течёт мутной, маслянистой рекой, в которой плавают обгоревшие обломки «Лондонского глаза». Биг-Бен лежит на боку, как гигантский костыль забытой эпохи.
В Рамштайне, Германия, где раньше находилась крупнейшая американская авиабаза в Европе, теперь кратер, наполненный фрагментами тел и обломками F-16. Воздух здесь насыщен частицами обеднённого урана, остатками боеприпасов, которые не успели использовать.
В Слупске, на севере Польши, где располагались радары «Иджис Ашор», земля вздулась, будто чья-то могила. Бетонные плиты, рассчитанные на прямое попадание тактической боеголовки, превратились в пыль. Осталась лишь ржавая арматура, торчащая из земли, как кости из могилы.
Москва исчезла. Не сгорела, а именно исчезла. Три боеголовки W87 ударили почти одновременно. Одна — в районе Кремля, вторая — в районе Раменок, третья — над Внуково. От Кремля не осталось даже фундамента. На месте Красной площади, только стеклянная пустыня.
Метро, глубокое, надёжное, стало гробницей для миллионов. Вода из разорванных труб затопила тоннели, смешиваясь с радиоактивной пылью. Воздух в подземельях ядовит.
Там, где раньше стоял дом Олега Вязникова, теперь ровная, обугленная равнина. Ни плюшевого жирафа, ни кружки с надписью «Самый лучший папа». Ничего.
Екатеринбург, Новосибирск, Омск, все стёрты. От Иркутска осталось лишь часть Академгородка, похороненная под пеплом от горящих лесов. В Тверской области, где стояли «Ярсы», теперь радиоактивное болото. Земля здесь не замерзает даже зимой. Тепло от разрушенных реакторов и расплавленных боеголовок греет почву изнутри.
На Аляске, в Форт-Грили, где находились радары ПРО, «Буревестник» не оставил кратера. Он оставил лишь тишину. Радиоактивное облако, выпущенное в момент аварийного распада, легло на землю невидимой пеленой. Здесь фон не зашкаливает, но держится на уровне, смертельном для человека за несколько дней. 300 миллизиверт в час. И так, годами. Это не смерть от вспышки. Это смерть, которая ждёт. Которая не спешит. Которая проникает в каждую клетку, в каждый глоток воздуха, в каждую дождевую каплю.