— Видели! — возбуждённо затараторил Санька из шлюпки, стоя с чалками, пока я подруливаю к борту, — Ка-ак он разломался, а⁈

По крылу перебрался в шлюпку и уселся на банку, только сейчас поняв, что ранен.

— Дай, што ли, тампон, — попросил я брата, вытягивая ногу с окровавленной штаниной.

— Ба-атюшки! — всплеснул тот руками, роняя чалки, — Снова⁈

В итоге, первым поднимали меня, а не летадлу. А пока я отмывался и перевязывался, экипаж успел не только разобрать «Феникс», спрятав его в трюм, но и сплавать под руководством штурмана на спасение выживших британцев. Благо, немного их оказалось, выживших-то. Н-да… немного, а всё равно — проблема!

Стоило закрыться двери крохотной каюты, как улыбка сползла с лица немолодого мужчины.

— Зар-раза такая, — прошипел он сквозь оскаленные стиснутые зубы, — вывернулся-таки… ненавижу! А так всё хорошо начиналось…

Прерывисто дыша, он занёс кулак, намереваясь стукнуть в переборку… но выдохнул и остановил руку, разжав стиснутый добела кулак. Стиснув зубы глаза, он замычал бессильно, не замечая текущие по лицу слёзы.

— Чем тяжелее гром войны[i], — зашептал он на английском, — тем сокрушительней отпор, тем крепче дуб родной страны стоит грозе наперекор! Правь, Британия, морями! Бритт — свободный человек! Не бывать ему с рабами ныне, присно и вовек!

Выдохнув прерывисто, он дёрнул кадыком и продолжил…

— И воспылают пламена, и сгинет вражеская рать, когда чужие племена тебя замыслят попирать! Правь, Британия, морями! Бритт — свободный человек! Не бывать ему с рабами ныне, присно и вовек!

Судорожный вздох…

— Встают во всей своей красе твои деревни, города. И воды все, и земли все твоими станут — навсегда!

— Навсегда… — повторил он уже на русском, и лицо его медленно приняло бесстрастное выражение. Подойдя к крохотному рукомойнику, вмонтированному в переборку каюты, мужчина тщательно вымыл руки и поплескал в лицо холодную воду, просморкавшись заодно.

Вытеревшись застиранным полотенцем, он холодно усмехнулся своему отражению, и натянул на лицо одно за другим несколько выражений. Глуповатый восторг, лёгкая приязнь, неприкрытое обожание и наконец — праздничное. С той надутой важностью и желанием соблюсти своё достоинство, с которым русские крестьяне фотографируются в наиторжественнейших случаях.

— Сойдёт, — констатировал он наконец, оставляя на лице эту маску и присаживаясь на узкую койку.

— И всё же, — сказал мужчина, не меняя торжественного выражения лица, — как же тебя, ирода, остановить?

Он погрузился в размышления, вспоминая ту сумятицу и неразбериху, создавшуюся не без его участия при формировании производственной базы «Авроры». Мелкие диверсии…