— Скажете тоже — соавтор! — отфыркнулся я, приглаживая волосы назад, — Рассказал как сумел, да впечатления передал. А уж статья — целиком ваша!
— Цыц! Мне виднее! — и оборотившись к Чехову с Левитаном, — Каков наглец, а? Хуже меня в его годы!
— Кстати, — оживился дядя Гиляй, схватив меня за плечо, — рекомендую! Лучшего знатока Хитровской жизни и представить нельзя!
— Так себе рекомендация, — ёрнически отозвался я, — подыгрывая опекуну с обвинением в наглости. Засмеялись уже все трое, да и Санька зафыркал смущённо, переглядываясь с Левитаном.
— Ну никаких авторитетов! — горделиво пожаловался опекун, — Хуже меня, право слово!
— Почему же, — не согласился я, — есть! Другое дело, што сам думать умею, а не по шаблону навязанному.
— Ну-ка, — заинтересовался Антон Палыч. У меня-прежнего от него почему-то этот… диссонанс!
Кажется всё время почему-то, што он самозванец, а настоящий Чехов должен быть непременно лядащеньким таким хлюпиком с печальной миной на пергаментно-серой мордочке лица. А тут — здоровый такой дядька, улыбчивый и жизнерадостный.
— Так, — жму плечами, — школы с гимназиями, они ж под среднего ученика сделаны. Да не под настоящего, а сферического, государством придуманного. Не столько образование, сколько воспитание, ну и штоб по улицам лишнее не шатались.
— А я ведь тоже гимназию окончил, — Антон Палыч наблюдает за мной с улыбкой — затушуюсь ли?
— И? — меня понесло, — Вот ведь наверняка — вопреки всему! Либо вовсе повезло, и учителя — вполне себе люди живые, а не функции в мундирах.
— Н-да, — Чехов посмотрел на меня как-то иначе, — и верно ведь!
— Есть, — говорю, — такие люди, от личности которых любой шаблон государственный трескается. А есть и наоборот — такие, што на пользу шаблоны, пусть даже и не самые толковые. В самих пустоты много, и без учительского да родительского насилия над личностью, они пустенькими и останутся.
— А вы, — и смотрит остро, а в глазах будто страницы книжные мелькают — такое вот почудилось. Будто примеряется, как из нашего разговора рассказ интересный сделать, — кем себя считаете?
И как-то так — раз! Спорим уже, разговариваем без особого стеснения, позабыв почти што про разницу в возрасте. И слушатели вокруг. Интересно, значица. Ну или так просто, как в зоопарке на обезьянку.
Остановился я, потёр лицо, выдохнул…
— Меня сильно занесло?
— Пожалуй, что и нет, — отозвался задумчиво Соболевский, соредактор «Ведомостей», — несколько необычная точка зрения, да и юный возраст смущает, а в целом вполне здраво. Продолжайте!
— Ну, — пожимаю я плечами, — што продолжать? История как пропаганда? Это ещё Пушкин говорил. Помните, о Карамзине? В его «Истории» изящность, простота. Доказывают нам без всякого пристрастья, необходимость самовластья и прелести кнута. Так што — да, скептически воспринимаю.