Мимо проносится что-то ярко-красное. Оля вскрикивает и валится вбок, в заснеженные кусты — едва успеваю подхватить ее и помочь удержаться на ногах. Лыжник в красном комбезе на ходу оборачивается и весело орет:

— Нечего тут разгуливать, бабуля! Это лыжная тропа!

Это чмо толкнуло мою женщину⁈ Лыжник уже скользит прочь, но не зря же я столько месяцев занимался — и бегом в том числе… В несколько секунд догоняю его, толкаю на снег лицом вниз — одна лыжа нелепо заворачивается, другая с хрустом ломается. Острие палки едва не тычет мне в глаз. Выхватываю палку — парень вопит, когда петля выкручивает ему запястье. Бью оборзевшего хама его же палкой по ребрам, по ногам, по плечам — куда придется. Иногда для разнообразия добавляю ногой — не со всей силы, нет же цели переломать дураку кости. Лыжник сперва матерится, пытается встать и вроде даже угрожает, а потом уже только жалобно скулит.

— Хватит! — кричит кто-то совсем рядом. — Саша, прекрати немедленно! Да что с тобой такое⁈ Ты с ума сошел?

Оля. Лицо у нее красное, перекошенное, волосы взлохмачены. Шапочки на голове нет — слетела, должно быть.

Пожимаю плечами. Бросаю лыжную палку поперек валяющегося тела. Пытаюсь взять Олю под руку, но она гневно отстраняется:

— Что ты творишь⁈ Ты же чуть не убил этого мальчика!

— Убил, скажешь тоже… Просто проучил слегка. Будет знать, как толкать женщин, а потом еще хамить. Давай шапочку твою поищем.

Лыжник пытается встать, но мне уже нет до него дела. Олю трясет. Она кричит не своим голосом:

— К черту эту шапочку! К черту все! Ты избивал беспомощного человека, Саша! Ты мог его изувечить или убить!

— Да ничего с ним не сделалось, вон, уползает уже…

Лыжник и правда встает, снимает лыжи и ковыляет прочь, бросив снаряжение. На снегу остались красные брызги — как-то я, значит, попал ему по носу, пока он еще рыпался.

— Он же не нарочно меня толкнул! — не унимается Оля.

— Если бы он сразу извинился, я бы его не тронул. Но никто не имеет права тебя толкать, будто бы так и надо. Ну всё, всё, не плачь. Идем домой.

Губы Оли дрожат, по щекам бегут слезы. А ведь вроде бы женщина должна быть счастлива, когда мужчина ее защищает. Оля не такая, как другие женщины, за это я и полюбил ее, но, Господи, как же ее прекраснодушие иногда утомляет… Делаю движение, чтобы обнять Олю, но она меня отталкивает:

— Ты бы себя видел… — выдавливает она. — Это был словно… не ты. Что… что с тобой? Как ты мог?

Я так и не рассказал ей, что убил человека там, на безымянном острове. Объяснил, что была перестрелка, меня зацепило — без подробностей. Ни к чему это было.