— Всё, что ли? — произнёс я вслух.

Что ж, половину дела сделал: теперь я стану понимать чужую речь. До момента, пока не скормлю половину рыбки кому-то из местных, нужно просто будет притворяться немым или контуженым.

Двух оставшихся рыбёшек я проколок сухой веточкой и привязал к цепочке, так как карманов у меня не было.

Обновив ментальное заклинание я, наконец-то, двинулся в путь, подбадриваемый громким урчанием в желудке.

Чёртов джинн выбросил меня очень далеко от жилья. Мне пришлось топать до самого вечера, чтобы выйти к какому-то хутору из пяти домов. И всё время босиком, кормя насекомых и то и дело, попадая в заросли крапивы. Последней росло так много, что складывалось впечатление, будто весь мир состоит только из неё. И личные защиты от неё совсем не помогали. Проще стало, когда вышел на дорогу — узкую полузаросшую грунтовку, на которой хватало отпечатков конских копыт и тележных колёс, и не было следов автомобильных шин. Эта дорога вывела меня к жилью.

Возле самого большого дома стояла бабка в сером платье и тёмно синем платке, плотно повязанном на голове. Наверное, увидела меня издалека и решила дождаться, пока подойду.

— З…м-м-м-м… — я чуть не испортил свою легенду, когда решил первым поздороваться. Вовремя спохватился и издал вместо приветствия невнятные горловые звуки.

— Кто такой? Откуда? Где одежду потерял? — спросила бабка, даже не проявив ни грамма уважения.

— М-м-м-м!!!

— Немой? — нахмурилась та.

— М-м! — я похлопал себя по голове, потом открыл рот и высунул язык. — М-м-м!

— Контуженый?

— А-а-а!!!

— Понятно. То-то смотрю, что без всякого стыда ходишь, — с облегчением ответила та. — Чего от меня хочешь?

Я изобразил, как подношу ложку ко рту, потом словно бы копаю лопатой землю.

— Поработать за еду готов? А умеешь? А то по тебе не скажешь, что работник великий.

Я показал ей ладони, на которых хватало мозолей, полученных за время раскопок городища.

— Работы у меня нет, но поесть я тебе дам, так и быть. Харчи простые совсем — тюря гороховая, будешь?

Я часто-часто закивал.

— Пошли в хату тогда.

В комнате обстановка была простенькая, небогатая. Бревенчатые стены, пол некрашеный, большая печь, побеленная известью, низкие потолки. Никакого намека на электропроводку и лампочки. В одном углу на стене висели несколько икон, перед которыми тускло мерцал огонёк масляной лампадки.

Старуха посадила меня за стол, перед этим стянув белую скатерть с него, потом поставила эмалированную тарелку, вручила алюминиевую ложку. Из печки достала чугунок, из которого навалила мне половину миски густой гороховой каши, сверху покрошила немного чёрного хлеба, и пододвинула посудину мне: