Эти слова обжигают сильнее, чем боль в боку. Кажется, я задыхаюсь из-за нехватки воздуха.
— Нет, — мотаю головой. — Ты не можешь. Ты не должен. Из-за меня не надо.
Он наклоняется ближе, и я чувствую его дыхание у самого лица.
— Должен. Но ты не виновата. Вся ответственность только на мне, — уверенно говорит он. — Мы больше не можем делать вид, что хорошо. Я говорил с Инжу, мы все решим адекватно.
— Как же твой сын? Он не поймет. Он привык, что у него есть семья.
— Я тебе могу с уверенность сказать, что лучше счастливые родители по отдельности, чем несчастные, но вместе. Я сам вырос в такой семье и не хочу для своего сына такой же судьбы.
Я молчу, потому что просто не знаю, что сказать. Слова не идут. А Эмир между тем, подносит мою кисть к своим губам и целует ее нежно, осторожно, как будто боится ранить прикосновением.
— Всё будет иначе. Я обещаю.
И я хочу в это верить, но все равно боюсь последствий.
Несколько дней спустя
Эмир
Дом бабушки встретил меня тишиной. Большие окна смотрят в сад, где листья уже желтеют, словно осень рассыпала золотую пыль на каждую ветку. Я застаю ажеку там, в кресле и с книгой в руках. Она поправляет очки, кутается в теплый кардиган, который кажется слишком большим для её тонких плеч. Увидев меня, улыбается устало, но искренне, от чего щемит сердце. Я всегда видел и чувствовал ее любовь больше, чем любовь матери.
Мы решаем прогуляться по саду. Ажека опирается о мою руку и я подстраиваюсь под ее медленный шаг.
— Когда траур закончится, я продам этот дом, — предупреждает она. — Сил нет жить среди этих стен. Давят. И зачем он мне — такой огромный? Поможешь всё устроить?
Я смотрю на неё и киваю.
— Конечно, ажека. Всё сделаю. Ты переедешь к маме?
— Посмотрим. Может, к ней, а может куплю себе квартиру где-нибудь на втором или третьем этаже и буду спокойно доживать свой век.
— Аже…
— А что? — усмехается она. — У всего есть конец. Так устроена жизнь.
Она молчит какое-то время, а потом вновь поднимает на меня глаза.
— Эмир, балам, помирись с мамой. Она страдает от того, что ты с ней не разговариваешь и не отвечаешь на звонки. Я не могу видеть ее такой, я сама виновата перед ней больше всех.
В ее голосе столько боли, что я не сразу могу ответить.
— Да, — тихо произносит бабушка. — Она была совсем девочкой, когда Заман сломал её характер. А я…я боялась его. Я видела, как он считывал людей, как умел нажимать на слабости, как играл ими, как будто они фигуры на шахматной доске. И я молчала. Его жестокость помогала ему строить карьеру, зарабатывать деньги, но мне, поверь, они не принесли счастья.