— Ну, наконец-то! — встретила дома племянника тётя Зина. — А я уж и не надеялась, что дождусь. Полночи заснуть не могла, хотела уже по больницам тебя разыскивать, да, слава богу, Аркашка пришёл, сказал, что в милиции ты. Вот даже уже передачку тебе приготовила, нести собиралась…

— Да выпустили меня, тётя Зина. Вчисту́ю. Я же просто свидетель, а не преступник, — успокоил женщину Николай. — Спать хочу просто жуть как.

— Ой, господи! Что ж это я старая! Ты, Коля, поспи, конечно. Поспи. А захочешь поесть, так я тебе пирожки на кухне оставлю, и са́льца. И молока ещё в холодильнике…

— Хорошо, тётя Зина. Спасибо. Я так и сделаю, — зевнул Николай.

— Ну, вот и ладно. А я тогда на работу пойду. Ты сам-то здесь справишься без меня?.. Ну, хорошо. Тогда побежала…

Спал Николай как убитый. Как упал на кровать, так провалялся на ней до трёх часов пополудни. Кошмары, к счастью, не мучили, голова после сна не болела, и, что ещё удивительнее, поднявшись с кровати, он неожиданно понял, что больше не ощущает в себе никакой депрессухи. Ни по поводу Светки Барковой, ни по поводу Сапунькова… Складывалось ощущение, что он словно по новой родился. И даже две разные личности в голове друг с другом больше не спорили, не ругались, а будто куда-то ушли, оставив хозяина наедине с собой — Стрельниковым Николаем Ивановичем, живущим вторую жизнь и совершенно по этому поводу не рефлексирующим.

Терзающее его две последних недели чувство вины, непонятной ответственности за чужие проступки и неудачи, ушло безвозвратно. Нет, ему было вовсе не всё равно, как отзовётся то, что он делает, на людях вокруг, на стране и на мире, однако груз личной ответственности над ним теперь не довлел. Вообще не довлел.

После ночи в милиции до Николая внезапно дошло: в смерти Кирьяна его вины нет. Если бы Сапуньков и вправду хотел «соскочить»… как тот же «Леший, к примеру, он сделал бы это сам. Сам пошёл бы в милицию и всё бы там рассказал, а не пытался с помощью Николая скрыть одно своё преступление новым, менее тяжким. Фиг знает, что связывало Сапунькова и тех двоих, 'Мухомора» и «Жорика», кто был тот неизвестный, что их пристрелил, зачем Сапуньков вообще пошёл к Николаю в бригаду и какое конкретное преступление он хотел спрятать своей «эскападой» в бытовке…

Версий себе напридумывать Стрельников мог, конечно, сколько угодно. Но все они, он был абсолютно уверен, не отражали бы то, что на самом деле. Единственное, что казалось ему сейчас достоверным — кому-то действительно очень хотелось скрыть информацию, которой владел Сапуньков. И этот кто-то дико боялся, что бывший сиделец кому-то её передал. Например, бригадиру, а через него и милиции. А единственной ниточкой к этому неизвестному были «Жорик» и «Мухомор». И это означало, что их всё равно бы прикончили, убили бы они Стрельникова или бы не убили.