Холодный воздух был неподвижен и кристально прозрачен, как будто отдавая металлом. Пик цветения вишен еще не миновал, и парящие белые хлопья медленно опускались на пышную пену ветвей, так, что уже нельзя было отличить одно от другого: снег или лепестки? Поразительное, завораживающее сочетание! Нежнейшие цветы, схваченные внезапным холодом и замерзающие на глазах, присыпанные и посеребренные инеем, были особенно прекрасны — и уязвимы. Элиар хорошо понимал, насколько недолговечно и жестоко это редкое чудо природы: совсем скоро растает без следа снег, а вместе с ним осыплются на землю и едва распустившиеся бутоны. Осыплются до срока, погибнув гораздо раньше, чем следовало, и мгновение их жизни станет еще скоротечнее, еще пронзительнее и безвозвратнее. В этот час сад был поразительно красив, но мимолетная, ускользающая прелесть его отзывалась в сердце болью.
Учитель предпочитал любоваться вишнями на вечерней заре, когда цветущие деревья более всего на свете напоминали спустившиеся с небес облака, просвечивающие теплым солнечным светом. В этот ранний час усеянные цветами вишневые деревья также были похожи на облака, но не воздушные и легкие, от одного вида которых душа становится просторной и светлой, как само небо, а тяжелые, снеговые, вид которых вселяет лишь отчаяние и тоску.
Вишни неизменно напоминали Учителю о Лианоре. Там они цвели бесконечно долго, в Ром-Белиате же — лишь несколько весенних дней. Весна на Материке была недолговечна и оттого особенно ценна.
Элиар был рожден не на Лианоре. Элиар был рожден в Великих степях, где воздух плавится и дрожит от жары и почти круглый год стоит сухое лето. Очарование отчетливой смены всех четырех больших сезонов он познал только в Запретном городе, и с тех пор набухающие и распускающиеся по весне вишневые бутоны прочно соединились в его сознании с золотыми годами ученичества, с изысканной архитектурой храма Закатного Солнца и, конечно, с самим Учителем.
Несмотря на это, еще очень долго после разрушения Ром-Белиата Элиар не мог спокойно взирать на цветущие деревья: бесстыдная красота их ранила душу и вызывала затаенный гнев от царившей в мире чудовищной несправедливости. Как все могло идти своим чередом, ни на день не прерывая заведенный уклад, в то время как Красный Феникс Лианора был мертв? В то время как его собственная жизнь, разбитая вдребезги, лишилась всякого смысла? Все должно было умереть вместе с Учителем. Все должно было облачиться в траур и скорбь, утратить радость и вечно хранить память о его ушедшем полубоге. Весеннее очарование природы, увядшая когда-то жизнь, упрямо пробуждающаяся вновь, казались Элиару неуместной, злой насмешкой над глубокой печалью, поселившейся в его душе.