Ключ холодный и тяжёлый, тяжелее, чем бывает такой ключ. Мне хочется швырнуть его под стеллаж, чтобы не видеть. Я не швыряю. Кладу в карман кофты, и он стукает о телефон, когда я иду к холсту.
Следующим утром мы едем в школу.
В машине я всю дорогу смотрю в окно и держу руку в кармане. Ключ там, я его не достаю.
В коридоре Лена ловит меня за рукав.
— Ты чего вчера не отвечала?
— Телефон остался в мастерской.
— У тебя теперь и телефон под охраной?
Она смеётся первой, я не смеюсь, и она осекается.
В аудитории он встаёт у окна. Игорь Николаевич ставит натуру: кувшин и две груши. Все начинают, и я начинаю.
Вернее, беру кисть. На холсте у меня дом деда, серый, и я смотрю на него, как на чужую работу. Провожу по крыше. Потом ещё раз. Потом ещё.
— Ася, — говорит Игорь Николаевич, — ты его так совсем замажешь.
— Уже замазала.
Парень с соседнего мольберта, тот, что весь год называет мои работы открытками, поворачивается и говорит громко, чтобы слышали все:
— Ась, а тебя в туалет с охраной пускают?
Кто-то смеётся. Лена говорит ему «дурак», но тихо, будто извиняясь.
Я смотрю на кувшин и не отвечаю. Краска на кисти подсыхает, я счищаю её ногтем, и под ногтем остаётся синее.
Потом в комнате становится тихо. Я поднимаю голову: его нет у окна. Он стоит в дверях аудитории и не заходит.
Парень оборачивается, смотрит на него, потом на меня. Открывает рот, закрывает и встаёт. В коридоре долго слышно, как он идёт.
— Зачем вы подошли? — говорю я, когда Влад возвращается к окну.
— Он мешал.
Я стою с кистью и не нахожу, что возразить. И это злит меня сильнее, чем парень.
Смотрю на холст. Дом закрашен весь, до края. В углу осталось светлое пятно, я его не заметила.
Вечером я иду к отцу в кабинет. Стучу ради приличия и тут же вхожу, не дожидаясь ответа.
Он поднимает голову от бумаг. В свете лампы видно, какие у него усталые глаза.
— Ася? Что-то случилось?
— У тебя случилось, — я сажусь в кресло напротив и откидываюсь на спинку, как он. — Позавчера в мастерской кто-то был. Натоптал и ушёл.
Он снимает очки и кладёт их на стол.
— Тебе сказали?
— Я сама увидела, — кладу руки на подлокотники. — Ну почему дядя говорит, что до конца лета я под охраной? Что вообще происходит?
— Ничего не будет. Кончится лето.
— Я не про осень.
Он трёт глаза.
— В конце лета охрана тебе больше не понадобится. Вот и всё.
— Почему не сейчас? — я повышаю голос. — Я не могу выйти за ворота без человека, который дышит мне в затылок. Мне двадцать лет.
— Потому что я так решил.
— Меня хотят убить? — говорю я громко и сразу жалею: в кабинете это звучит по-детски.