— Простите, что без предупреждения! Письмо на столе! Ключ под уткой! И кормите Шнурка, он врёт, что его кормили!
А потом стало темно, мокро и очень громко.
Варвара сидела в луже.
Это было первое, что она осознала. Второе: лужа была тёплая. Третье: дождь шёл вверх.
Она моргнула. Нет, не вверх, просто капли падали очень медленно, как будто в замедленной съёмке, и каждая светилась изнутри слабым голубым светом. Вокруг была узкая улица, мощённая булыжником. Дома нависали друг над другом, как сплетничающие старушки, их верхние этажи почти соприкасались. Вдоль улицы стояли фонари.
Тролля звали Груммель. Это Варвара выяснила первым делом, потому что в любом бюро находок первым делом заполняют бланк.
Бланков в бюро не нашлось. Зато нашёлся толстый журнал в кожаном переплёте, где последняя запись, сделанная рукой Аристарха, гласила: «Тапочки. Свои. Не найдены. Позор».
Варвара перевернула страницу, послюнявила карандаш, который снова нашла в собственных волосах, и вывела:
«Заявитель: Груммель, тролль. Утрачено: смех жены, 1 шт. Давность утраты: около 30 лет. Особые приметы…»
— Какие у него были особые приметы? — спросила она.
Груммель сидел на полу, обняв колени, и всё равно был выше стола. Он задумался так глубоко, что у него на макушке шевельнулся мох.
— Громкий, — сказал он наконец. — Очень громкий. Когда Хильда смеялась, с деревьев падали шишки. Один раз упал дятел. Он не обиделся. Он тоже смеялся.
— Записала. «Громкий. Сбивает дятлов».
— И ещё она в конце всегда хрюкала, — добавил тролль и смутился. — Немножко. Она этого стеснялась. А мне нравилось.
Варвара подняла глаза от журнала. Тролль смотрел на маленькую клетчатую шляпу в своих ручищах с такой нежностью, с какой обычно смотрят на спящих котят.
— Это её шляпа? — тихо спросила Варвара.
— Её. Она в ней была, когда мы познакомились. На ярмарке под Северным мостом. Я тогда этот мост строил. — Груммель гордо выпрямился и стукнулся головой о люстру. Светлячки в плафонах возмущённо запищали. — Простите. Я его строил, а она торговала пирогами. И вот я иду, весь в пыли, а она как засмеётся! Я споткнулся о собственную ногу и упал прямо в её пироги. А она смеялась, смеялась… И цветок этот, — он коснулся засушенной ромашки толстым пальцем, — она мне потом в волосы воткнула. Сказала: «Чтоб ты, каменная голова, хоть чем-то пах, кроме цемента».
— А потом?
— А потом мы поженились. И жили хорошо. Правда хорошо. — Тролль замолчал. — А потом я однажды понял, что не слышал её смеха. Давно. Лет… много. И попытался вспомнить, как он звучит. А в голове тишина. Как будто кто-то взял и вырезал.