И голос в толпе: «Тролли. Что с них взять».
И Груммель… Варвара чувствует, как его обдаёт жаром. Стыдом. Ужасом. «Сейчас отберут медаль. Сейчас скажут, что ошиблись. Сейчас все поймут, что я тут чужой». И он наклоняется. И говорит. И это даже не злые слова. Это почти ласково, почти шёпотом:
«Хильда. Потише. Пожалуйста. Люди смотрят».
И Хильда смолкает. На середине. И её лицо… Варвара видит её лицо. Оно не обиженное. Оно удивлённое. Как будто её ударил тот, кто никогда не бил. А потом она улыбается. Мягко. Покорно. И говорит: «Хорошо, милый».
Маленький тёплый огонёк выпадает из неё и катится по брусчатке. Никто его не замечает. Никто, кроме гномихи с белыми руками.
Варвара открыла глаза.
Груммель плакал.
Это был не тот плач, с которым он пришёл вчера: тихий, растерянный. Тролль плакал навзрыд, как ребёнок, закрыв лицо огромными ладонями. Плечи у него ходили ходуном. Слёзы, крупные, как виноградины, падали на пол и, Варвара могла поклясться, тихо звенели.
— Я же… — выдавил он сквозь ладони. — Я же медаль… Я её в сундук убрал. Через год. Даже не помню зачем. Не мог на неё смотреть. А почему, не помнил… Тридцать лет. Тридцать лет она мне говорила «хорошо, милый». И я думал: какая у меня спокойная жена. Какая удобная…
— Перестаньте, — сказала Варвара. У неё у самой текло по щекам, и сердце болело так, будто его прищемили дверью. — Слышите? Ещё не поздно. Смех живой. Он в банке. Он ждёт.
— Он меня ненавидит, наверное.
— Он хрюкает, — сказала Варвара. — Тот, кто ненавидит, не хрюкает.
Груммель отнял ладони от лица. Посмотрел на банку. Банка, будто почувствовав взгляд, тихонько звякнула.
— Что мне делать? — спросил тролль.
— Извиниться, — сказал Шнурок. — Это банально, но работает. Девять случаев из десяти. В десятом надо ещё принести рыбу. Но это если извиняешься перед котом.
Через пятнадцать минут после открытия Варвара поняла, что волшебный мир от вокзала почти ничем не отличается.
Здесь так же толкались. Так же лезли без очереди. Так же каждый был уверен, что его потеря самая важная, а остальные пришли сюда скучать. Разница была только в том, что на вокзале без очереди лезла бабушка с тележкой, а здесь сквозь людей просачивался призрак.
— Простите, — вежливо сказал призрак, пройдя сквозь рыцаря в ржавых доспехах. — Простите. Я только спросить.
— Он «только спросить» уже третий раз! — возмутился рыцарь. Доспехи у него скрипели при каждом слове, как несмазанная калитка. — Я с рассвета стою!
— А я с прошлого вторника, — печально сказал призрак. — Просто меня никто не замечает.
— Граждане! — Варвара встала на стул. Так её было видно хотя бы до середины зала. — Граждане, не толпимся! Сейчас наведём порядок!