— День сменяет ночь и зима лето по воле Божией, князь, — укорил его Филипп.

— А разве государь наш не может быть рукой Божией, которая и вершит перемены по воле небес?

— Про то судить можно лишь по делам его!

— О сем тебя и прошу. — Иоанн выпрямился. — Благочестивость и бескорыстие твое, отче, известны далеко за пределами обители Соловецкой. Известны и знаки, коими Господь указал свое к тебе внимание. Посему прошу тебя, отче, судией стать делам моим и моим духовником. Прошу принять место митрополита от благодетеля моего отца Афанасия, который на покой давно просится.

— Сие не честь есть, а тяжесть великая, — оперся Филипп на посох, прихваченный из Горицкой обители. — Ты желаешь, чтобы за души всех людей православных я пред Богом отчет нес и за твою тоже. Душ сих немало и многие зело грешны.

— Да, отче, — опустил голову Иоанн.

— Крест сей приму лишь того ради, коли облегчение миру православному сотворить смогу, — ответил инок. — Откажись от странностей своих новомодных, отмени опричнину, следуй законам отчим и дай земле русской упокоение!

— Кладбищенское… — тихонько прокомментировал Андрей.

— Законы новые, по коим опричные земли живут, я принял, дабы кровопролития междоусобного избежать на веки вечные, — недобро прищурился Иоанн. — Отказаться от сего грех куда более тяжкий, нежели вовсе без покаяния жить! Ибо кровь, что избежать мог, но не избежал, моим проклятием станет.

— Коли не откажешься от опричнины своей, то мне митрополитом не быть! — стукнул посохом об пол Филипп.

— Ну и правильно, не соглашайся! — поддержал его Андрей. А когда все повернули к нему головы, добавил: — Государь хотел, чтобы ты, святой человек, его совестью стал. А зачем правителю совесть? Все знают, что для властелина совесть — лишняя обуза. Так что правильно. Не соглашайся.

Иоанн гневно вскинулся — но уже через миг успокоился, его губы даже тронула слабая улыбка. Соловецкий же игумен нахмурился, задумался надолго. Кивнул:

— Вижу я, сын мой, боль и смятение в душе твоей. Она есть ныне твоя епитимья, на тебя свыше павшая. Молить Господа я стану о спасении души твоей. Пусть он явит свою волю. В его власти прощение, не в моей. — Старец осенил царя знамением и покинул келью.

— Я рад твоему возвращению, князь Михайло, — глядя на закрывшуюся дверь, поздоровался Иоанн.

— Я вернулся на службу ратную и желаю согласие твое получить на план, что мы с Андреем Васильевичем придумали для усмирения бедствия татарского. — Князь Воротынский норовом мало отличался от святого старца и не собирался отдать себя царской воле просто так. — Коли дело сие делать, то так, чтобы навеки людей православных от беды басурманской избавить. Но для него силы нужны будут всей державы твоей. Готов ли ты помогать нам в этом? Ибо ради дел мелких и обыденных возвертаться мне смысла не имеет!