— Боже, мы погибли… — только и выдохнул боярин Афанасий, споро опустошая колчан в бойницу своего щита.

И это было истинной правдой: при раскладе в два лука против пятисот всадников ни единого шанса удержаться у защитников брода не было.

— Не дрейфь! — в голос заорал Зверев. — Стрелы кончатся, на тот берег беги!

Он тоже работал луком со всей возможной скоростью. Белые штрихи один за другим чиркали воздух в направлении темной конной массы и неизменно впивались то в лошадиную грудь, а то и во всадника. Несколько лошадей он даже сбил-таки с ног и наверняка застрелил не меньше трех татар. Внезапно правая рука схватила воздух: колчан полностью опустел.

— Пахом, Полель, пищали! — крикнул он, бросая лук под основание щита. — Остальным уходить! Илья, готов⁈ Все по одной команде… Ого-онь!

Три пищали выплюнули заряд картечи в басурманскую массу с расстояния всего в сотню шагов.

— Бежим!!!

Краем глаза он увидел, как Илья сгребает угли над струйкой белого дыма, вслед за ним кинулся к воде и, высоко подбрасывая ноги, помчался на тот берег. Позади послышался грохот — это щиты, перегородившие татарам путь, ценой своей гибели дарили служивым людям еще несколько мгновений для бегства. Над головой зашуршали стрелы. Свои — боярин Лавля и его холопы, добравшись до запасных пучков стрел, делали, что могли.

Еще несколько шагов…

— Свечи где-е⁈ — рявкнул Зверев, еще подбегая к щитам гуляй-города этой стороны. Он уже слышал, как за спиной заплескалась вода под копытами ворвавшихся на брод всадников.

— Здесь… — Афанасьевский холоп ждал его со свечой, словно служка деревенского попика. Зверев подхватил прислоненную изнутри к бревнам пищаль, язычком огня коснулся фитиля, развернулся и нажал на спуск, метясь в совсем уже близких басурман. Выпущенная почти в упор картечь не просто убила татарина — она оторвала ему голову и большой кусок плеча, заодно опрокинув кого-то, идущего чуть сзади. Князь бросил эту пищаль, схватил другую, зажег фитиль, высунулся, выстрелил. Потянулся за третьей.

Так же торопливо и злобно грохотали выстрелы и дальше вдоль щитов, перемалывая атакующих. Здесь, на броде, ситуация изменилась кардинально: татары не охватывали сразу со всех сторон, они шли через узость плотным потоком, мешая друг другу, и ни одна выпущенная картечина не пропадала даром. Частые залпы стремительно превращали людей и лошадей в кровавый, воющий от боли, шевелящийся и захлебывающийся в реке завал. И крымчаки, которые шли на Русь не погибать, а грабить, не выдержали, остановились. Перестали лезть в белый пороховой дым, в котором с нестерпимыми муками гибли их товарищи. Они натянули поводья, взялись за луки и обрушили на горстку храбрецов плотный ливень из стрел, проникающий, казалось, в каждую щель. Среди защитников послышались крики боли и ругань — очень многие из сотен и сотен стрел нашли-таки незащищенные места и впились в живую плоть. И тут вдруг с оглушающим грохотом на татарском берегу вздыбилась земля, взметнулось адское пламя, разрывая в клочья и подбрасывая в воздух человеческие тела и конские туши. Потом еще раз, и тут же — еще! Все заволокло дымом, звуки исчезли, превратившись в непрерывный звон, намертво залепивший уши. Прямо рядом с Андреем рухнул оземь татарин, упало конское копыто и человеческая пятерня, еще какие-то непонятные ошметки.