После заката князь Михайло собрал воевод для совета. Редкий случай — но за неимением каких бы то ни было удобств, самые знатные и известные князья Руси сидели на бревнышках возле обычного костра, угощались жаренной на углях кониной и запивали ее обычной речной водой.

— Решаться нам на что-то надобно, други, — сообщил старший воевода. — Битва наша не в пример обычному оказалась зело огненной. Стрельцы истаяли, как снег весной. Из десяти тысяч хорошо коли восемь сотен осталось. Детей боярских еще не меньше двадцати тысяч собрать можно. Дал бы я их тебе под руку, Андрей Васильевич, да, боюсь, обучать пищалями и порохом пользоваться поздно уже. За ночь не поспеть, утром же срок выйдет. Посему, полагаю, после одной-двух атак татарских крепость наша падет, ибо последних стрельцов мы потеряем, пушки смолкнут, а иного достоинства у гуляй-города нет. Ни стен высоких, ни валов толстых. Хочу слово ваше услышать, бояре, что делать нам ныне? Считать ли долг свой исполненным али на Божью милость надеяться?

— Не для того мы тут смертным боем бились, пять дней грудью на реке сей безымянной стояли, чтобы так просто в полон к басурманам пойти! — горячо воскликнул князь Иван Шуйский. — Полагаю, Михаил Иванович, стоять нам надлежит и далее до самого конца. Не оставит Господь милостью войско православное, не попустит нашей погибели!

— Я так полагаю, от нас ныне не токмо судьба наша зависит, но и судьба всей земли русской. Попадет ли она под иго басурманское али и далее в веках стоять будет, — степенно добавил князь Алексей Хованский. — Не попустим позора ее слабостью духа нашего. Стоять надобно до конца, и коли пройдут здесь поганые, то пусть по телам нашим шагают, а не в аркане волосяном нас за седлами волокут.

— Мертвые сраму не имут, — кивнул князь Дмитрий Хворостинин. — Коли отбиваться сил в недостатке, надо, стало быть, самим кованой конницей по татарам ударить! Опрокинем с Божьей милостью, погоним прочь отсель, дабы и саму дорогу на Русь навеки запамятовали!

— А ты чего отмалчиваешься, Андрей Васильевич? — поинтересовался воевода. — Щуришься знакомо, ровно опять каверзу какую замышляешь.

— Думаю я над тем, друг мой, отчего Девлет-Гирей на нас раз за разом кидается, крови не жалея, а к Москве не идет, — рассматривая шматок капающей жиром конины, задумчиво ответил Зверев. — И полагаю я, уверены татары в том, что в столице нашей, как и положено, гарнизон сильный сидит. И кабы пошли они вперед, гарнизон навстречу бы вышел, дорогу перегородил, равно как мы здесь, и оказались бы они меж двух огней, и спереди, и сзади избиваемы. И подозреваю я, до сего часа больше всего на свете они боятся, что гарнизон московский к нам на помощь заявится. А коли так, не надо их в лоб бить, как князь Дмитрий предлагает. Обойти их надобно через лес, да в спину неожиданно ударить. Там у них и сил, знамо дело, никаких сейчас не стоит, лагерь с татарами пешими как на ладони. Руби — не хочу. И боятся они хуже смерти нападения как раз оттуда.