В поезде я сидела у окна и смотрела, как за стеклом проплывают серые многоэтажки, сменяющиеся полями и редкими деревеньками. Я сжимала в руках пакет с едой, который купила на вокзале, и чувствовала, как меня мутит. Тошнота приходила волнами — утром, днём, вечером. Я прижимала ладонь ко рту и закрывала глаза, чтобы не думать о том, что это значит. Что я теперь не одна.

На вокзале в маленьком райцентре меня встретила бабушка. Она стояла у старой скамейки, опираясь на палку, и улыбалась своей тёплой, морщинистой улыбкой. Ей было уже за семьдесят, но она всё ещё держалась бодро, хотя спина её сгорбилась, а руки дрожали. Я подошла, и она обняла меня так крепко, как только могла.

— Внучка моя, — сказала она, поглаживая меня по голове. — Похудела. Глаза грустные. Ну ничего, мы тебя откормим. Идём, я пирожков напекла, с картошкой, как ты любишь.

Я хотела сказать, что мне не до пирожков, но промолчала. Мы сели в старенький автобус, который трясся по разбитой дороге ещё сорок минут, пока не доехали до деревни. Моя деревня — маленькая, в три улицы, с домами, которые прятались за высокими заборами и густыми палисадниками. Здесь всё было знакомым: запах навоза и сена, лающие собаки, женщины у колодцев, которые шептались, глядя на меня. Я знала, что они уже заметили мой округлившийся живот, который я пыталась скрыть под свободной кофтой. Слухи в деревне расходятся быстро.

Дом бабушки стоял на краю улицы, у самого леса. Деревянный, старый, с покосившимся крыльцом и высокими яблонями во дворе. Когда я вошла внутрь, меня обдало запахом дров, старых ковров и сушёных трав. Я села за кухонный стол, на который бабушка поставила тарелку с горячими пирожками, и вдруг поняла, что не могу сдержать слёз. Они потекли сами, крупные, солёные, и я не вытирала их.

— Ну-ну, — сказала бабушка, садясь рядом и кладя свою шершавую ладонь на мою. — Ты не думай, я вижу всё. Ты беременна, да?

Я кивнула, не в силах говорить.

— И отец? — спросила она, и в голосе её не было осуждения, только участие.

— Он... он не знает, — прошептала я. — Я не сказала ему. Он выгнал меня.

Бабушка вздохнула, покачала головой.

— Господь с ним. Если выгнал — значит, не достоин тебя. А ребёнка мы вырастим. Я помогу. Ты не бойся, внучка, главное — ты теперь не одна.

Я уткнулась носом в её плечо и плакала долго, громко, как в детстве. Бабушка гладила меня по спине и молчала, давая мне выплакаться.

Дни в деревне потекли медленно, размеренно, как патока. Я вставала рано, ещё до петухов, и помогала бабушке по хозяйству — доила козу, кормила кур, поливала грядки. Физический труд отвлекал меня от мыслей, но по ночам, когда я ложилась в свою старую кровать под пуховым одеялом, я снова видела его лицо. Рома. Я не хотела произносить его имя даже мысленно, но оно всплывало само, как только я закрывала глаза.