Я вспоминала его руки, его голос, его запах. И то, как он смотрел на меня, когда мы занимались любовью во второй раз — с нежностью, которая потом исчезла, как дым. Зачем он сделал это? Зачем сказал, что я красивая, если потом вышвырнул из своей жизни? Я не находила ответов. Я просто злилась на себя за то, что до сих пор думаю о нём.

Однажды я нашла в шкафу старые бабушкины журналы — «Работница», «Крестьянка», с пожелтевшими страницами. Я листала их, глядя на выцветшие фотографии, и пыталась представить, какой будет моя жизнь через год, через два. Я не хотела, чтобы мой ребёнок рос в нищете. Я хотела дать ему всё, что у меня не было в детстве. Но как? У меня не было образования, не было профессии, не было даже нормальной работы в этом посёлке. Я могла только помогать бабушке и ждать, когда рожу.

Соседки иногда заходили к бабушке, и я слышала, как они шёпотом обсуждают меня. «Беременная», — говорили они. «От кого?», «Говорят, от какого-то богатого, из города». Я не обращала на них внимания. Мне было всё равно. Главное, что я была здесь, под защитой бабушки, которая любила меня безусловно.

Живот рос медленно, но неуклонно. В зеркале я видела, как округляются мои бёдра, как наливается грудь, как появляется та самая характерная выпуклость, которую уже не скрыть. Я проводила рукой по животу и разговаривала с малышом, хотя он ещё не умел слышать. «Ты будешь сильным, — шептала я. — Ты будешь умным. Ты будешь счастливым. Я сделаю для этого всё».

Я почти забыла, что такое смеяться. Мои дни стали серыми, однообразными. Только по вечерам, когда я выходила на крыльцо и смотрела на закат, окрашивающий небо в багровые тона, внутри меня что-то теплело. Я верила, что однажды всё изменится. Что я справлюсь.

Однажды, в начале сентября, когда листья на яблонях начали желтеть, я вышла на крыльцо, чтобы подышать вечерним воздухом. На улице моросил мелкий дождь, и ветер шумел в кронах деревьев. Я подняла голову к небу, позволяя каплям касаться моего лица, и вдруг услышала звук мотора. Машина приближалась, и я сразу поняла, что это не местная. Местные ездили на старых «Жигулях» и тракторах. А этот звук был низким, рокочущим, с дорогим оттенком.

Я повернулась и увидела её. Чёрную, блестящую, дорогую — ту самую, которую я видела возле его пентхауса. Машина остановилась у калитки, и из неё вышел он. Рома.

Он был в чёрном пальто, накинутом на плечи, и под дождём оно быстро потемнело от влаги. Волосы его намокли, прилипли ко лбу, и он выглядел как-то по-другому — не наглым мажором, а просто мужчиной, который приехал издалека, чтобы поговорить с женщиной. Когда он поднял глаза и увидел меня, стоящую на крыльце, я заметила, как его лицо изменилось. Оно стало напряжённым, будто он боялся, что я сейчас развернусь и уйду.