Какая уж тут удача…

Недаром Анри Труайя[243] говорил о судьбе «скорбных изгоев»: «Радуясь их истинно братскому одобрению, я тем не менее ощущал при разговоре с ними, что к этому одобрению примешивалась затаенная грусть: то была грусть больших мастеров, отторгнутых от своей аудитории. В моих глазах они были наглядной иллюстрацией трагедии творческой интеллигенции, оторванной от родной почвы… Лишившись широкой аудитории соотечественников, обеспечивших им в России реноме, они, казалось, внезапно утратили смысл существования… Они страдали, отлученные от русских просторов, от русских людей, русских облаков, тех русских разговоров, что некогда омывали их души, словно воды пловца. Как мечтать, как творить, если воздух вокруг не пронизан звуками родной речи?»[244] .

Каков же вывод из моего рассказа? Потеряли художники и писатели, инженеры и ученые, философы и богословы. Потеряла Россия. Это – навсегда вписано в счет Революции и той эпохе, которая наступила после и вследствие нее».

* * *

Итак – «за Россию и для России»: на этом сходилось большинство эмигрантов всех политических оттенков. Однако порой оные оттенки вырастали до значения водоразделов, недаром в среде эмигрантов говорили: «Три эмигранта – три партии».

Выше уже упоминались две главные эмигрантские газеты: «Последние новости» и «Возрождение», первая – демократически-республиканского, вторая консервативно-монархического направления. Первые считали вторых ретроградами, авторы четко разделялись по своим симпатиям и избегали сотрудничать в газете противного направления. А ведь были и другие политические ориентации, например – народные социалисты, левые эсеры: Н. Д. Авксентьев, И. И. Бунаков, М. В. Вишняк, В. В. Руднев, издававшие с 1920 по 1940 г. лучший общественно-литературный журнал «Современные записки». Наряду с ними встречались также правые эсеры, евразийцы, младороссы, анархисты… И даже бывший марксист Петр Струве, работавший, однако (правда, недолго), главным редактором «Возрождения» и издававший до войны еще другую замечательную газету – «Россия и славянство».

Порой политические страсти поднимались до высокого градуса, что могло повлечь за собой тяжелые, даже трагические последствия. Самый яркий пример – убийство В. Д. Набокова в 1922 г., своим телом заслонившего от смертельного выстрела лидера кадетской партии П. Н. Милюкова. Покушение на которого в ходе лекции в переполненном публикой зале Берлинской филармонии осуществили бывшие офицеры Русской императорской армии Петр Николаевич Шабельский-Борк (Попов) и Сергей Владимирович Таборицкий, считавшие Милюкова одним из главных виновников падения монархии и не простившие ему публичного разворота к сотрудничеству с советской властью. Вообще, на собраниях в адрес Милюкова, как и А. Ф. Керенского, нередко летели окрики и оскорбления, поскольку обоих числили, и небезосновательно, среди главных виновников катастрофы в Феврале 1917 г. Собственно, именно они-то и олицетворяли Февраль, так что кто-нибудь из бывших военных или читателей монархической газеты «Возрождение», например, мог прийти на вечер Керенского, чтобы прокричать: «Ты лучше молчи, дурак, это все из-за тебя!» Но можно было встретить и прямо противоположное отношение, поскольку февральские настроения доживали еще свой век в относительно массовом виде. И весьма многие сохраняли верность Февралю, как та же Зинаида Гиппиус, которая писала в 1921 г.: «Вся Россия, все ее громадное большинство, без различия классов… есть единый “союз февралистов”… А большевики – это лишь гроб, в который заколочена сейчас эта новая, февральская, Россия. О, она не умрет… Но чем дольше она лежит в гробу, тем страшнее встанет»[245] . Позднее, в 1922 г., она еще крепче добавила: «Как же нам не принимать нашу единую русскую революцию, начавшуюся в 1905 г. и завершившуюся победой в феврале – марте 1917 г.? Ее должны принять все, кто страдает от ее затмения, – великой смуты…»[246] . Создавшая в эмиграции Союз непримиримых (с советской властью), она продолжала, однако, придерживаться традиционных интеллигентских идеалов буржуазной демократии и влияла на свою немалую аудиторию сочувствующих. А Керенский прожил долгую – почти 90 лет – жизнь и пользовался уважением за морально-политическую поддержку СССР в годы войны[247] .