Особенно Лидии запомнился случай еще при жизни ее мужа. У погибшего было двадцать восемь колотых ран. Тот, кто это сделал, действовал наверняка. Но даже тут Громову удалось все спустить на тормозах. Никто не знал, каким образом он это провернул, но сделанного не воротишь.

Немного побродив по дому, Лидия нашла его в одной из задних комнат на первом этаже. И то, что она увидела, заставило ее замереть от ужаса.

Громов стоял в центре криво начерченного мелом круга. Вокруг него горели черные свечи, испуская удушливый сладковатый дым. На полу валялись раскрытые книги в кожаных переплетах, серебряный нож и чаша с какой-то темной жидкостью.

Оккультизм. Только этим словом Лидия Морозова могла описать увиденную картину.

Громов, сотрясаясь всем телом, выкрикивал слова на незнакомом, гортанном языке, его голос срывался, а глаза горели безумным огнем. Он был похож на сумасшедшего.

Лидия не колебалась ни секунды. Это был идеальный момент. Она бесшумно подкралась сзади, ее рука стиснула рукоять тонкого стилета. Она знала, куда бить. Чуть ниже ключицы, в подключичную артерию. Муж много успел ей рассказать. Быстро, почти безболезненно и смертельно. Она занесла руку для удара, целясь в ненавистную ей спину…

И в этот момент мир взорвался. Яркая, слепящая вспышка белого света, оглушающий удар грома, который, казалось, расколол сам дом, а затем абсолютная, звенящая темнота.

Она очнулась на полу. Голова гудела. Рядом с ней сидел Громов, а напротив стояла какая-то рыжая девчонка с револьвером. Все, что было дальше, слилось в один непрерывный кошмар. Невидимые оковы. Боль при попытке причинить ему вред. Невозможность позвать на помощь. Этот идиотский, унизительный марш-бросок через весь город под дождем.

В доках ей стало нехорошо. Не столько от вида мертвой эльфийки, сколько от всего сразу: от бессилия, от холода, от осознания того, в какую чудовищную ловушку она попала.

Лидия ненавидела себя за то, что приняла от него флягу с водой. Ненавидела за то, что согласилась сменить одежду. Но она не была глупой истеричкой, как эта рыжая. Заболеть сейчас означало проявить слабость, дать ему еще один рычаг для контроля. Она не могла себе этого позволить.

Громов изменился, это она поняла сразу. Он стал спокойнее, равнодушнее, в его глазах исчезло то самодовольное, похотливое выражение, которое она так презирала. Вместо него появилась отстраненная, пугающая глубина.

Он действовал логично, почти как машина. Покупка одежды, вода — это не были жесты доброй воли. Это были словно ходы в сложной игре, которую он вел. Он пудрил им мозги, усыплял бдительность показной заботой. И от этого Лидия скрипела зубами еще сильнее.