Он раздавил папиросу в пепельнице.
— Значит, так, — подытожил полковник, будто заканчивал доклад. — Расклад тебе ясен. Пятница, Маньков, — это по-хорошему. Собрал манатки, вывез, и разошлись как в море корабли. А три месяца — по-плохому. Тогда я начну с подвала, потом телефоны, потом Синичкина. Каждый день буду выбивать по одному твоему окопу. К концу третьего месяца у тебя будет ровное поле. Выбирай.
— Я выберу, — ответил я, поднимаясь. — Поглядим, кто чей окоп утюжить будет.
Дверь я закрыл за собой так, что с потолка, кажется, посыпалась побелка.
«Страж» на вахте ждал меня с таким видом, будто я вернулся с передовой.
— Ну как? — шёпотом спросил он, вытягивая шею.
— Ничья, — мрачно ответил я. — В его пользу.
В кабинете было пусто. Люда, к счастью, была ещё на выходных.
Я сел за стол, взял чистый лист и провёл посередине вертикальную черту. Слева написал «Броня», справа «Дыры». Старая привычка из прошлой жизни: прежде чем идти в суд, посчитай, чем будешь крыть и где тебя будут бить.
Броня набралась быстро. Договоры аренды на офис, на «Рубеж» и на торговый зал, все с подписью Зимова и печатью. Двести семьдесят восьмая статья с её тремя месяцами. Двухсотая уголовная, если полковник попрет на нас буром. Арбитражный суд, где время будет работать на нас. И аренда, которую мы платили исправно, день в день.
С дырами вышло хуже. Подвал, на который нет договора, и типография Серёги, которая вылетит первой. Зал «Ареса», где вместо ружей теперь сидят девчонки с телефонами: нецелевое использование, двести восемьдесят девятая. Поднаём без письменного согласия наймодателя, двести восемьдесят седьмая. Десять телефонных номеров, записанных на ДОСААФ. Люда, которая числится в штате и которую можно на улицу выкинуть одним приказом. И генерал… который, может быть, не вернётся.
Правая колонка вышла длиннее левой. Я посмотрел на неё и подумал, что в суд нельзя идти, пока не уверен в собственном тыле. Первое, что поднимет полковник, — бухгалтерию. Каждый платёж, каждая квитанция, каждый рубль аренды должны быть перечислены день в день, чтобы не подкопаться.
Поэтому на следующее утро, едва начался рабочий день, первым делом я пошёл к Инессе Павловне.
Зайдя в бухгалтерию, я чувствовал неловкость. Спрашивать, нет ли у Инессы Павловны косяков в расчётах с ДОСААФ, было нелепо. У нее папки на полках стояли по ранжиру, корешок к корешку, с наклейками, надписанными от руки идеально ровным почерком. На подоконнике цвела пышная герань. Карандаши в стакане были заточены одинаково, будто их точили по лекалу.