— В семь, — соглашаюсь я.
Он целует меня в висок. Мимоходом, привычно, тем самым движением, которым целовал меня тысячу раз, — и на секунду мне кажется, что я сейчас проснусь. Что это был дурной сон, что сейчас он рассмеётся и скажет: «Ты бы видела своё лицо».
Он не смеётся. Он застёгивает пиджак, проверяет телефон, на ходу бросает: «Пока, солнце», — и дверь закрывается очень мягко. У нас хорошая дверь, она всегда закрывается мягко.
Я остаюсь стоять посреди кухни.
В одной руке у меня чашка с моим кофе. На столе — его, недопитая, ещё горячая.
Я смотрю на неё и думаю: он ведь даже не спросил.
Ни разу за весь разговор.
Он мне всё рассказал. Всё объяснил. Всё продумал.
Он не спрашивал. Он ставил меня перед фактом.
Я никого не предавал.
Ни разу в жизни. Ни одного человека, у которого было бы право сказать мне это в лицо.
Просто понятия путают. Предательство — это когда обещал одно, сделал другое и врал, чтобы не поймали. Я не вру. Я говорю как есть, сразу и целиком. Всё, что делаю, делаю открыто. Если кому-то это не нравится — это другой разговор. Не про предательство. Про несовпадение желаний.
Утром я сказал Алине правду. Всю.
Она сидела напротив с чашкой в руках, в моей рубашке, которую я вчера бросил на кресло. И молчала. Долго. А потом сказала «да».
Вот это «да» я и держу в голове весь день. Не потому, что оно меня мучает. Потому что оно меня устраивает.
Я не давил. Не угрожал. Не ставил условий — я же не идиот, чтобы шантажировать женщину, с которой собираюсь прожить остаток жизни. Я объяснил. Она согласилась. Всё, вопрос закрыт.
И вот это, кстати, главное, чего никто не понимает. Все вокруг уверены, что есть только два пути: врать или уходить. Врать — грязно. Уходить — глупо. А третий вариант никто даже не рассматривает, потому что он требует смелости. Сказать правду и остаться. Не выбирать.
Выбирать — это для тех, у кого мало. У меня не мало.
---
Мы живём в «Северном».
Я его спроектировал. Три года назад на этом месте был пустырь с гаражами и бомжи, которые жгли покрышки по ночам. Теперь двенадцать этажей, мрамор в холле, консьерж, который знает меня в лицо и никогда не спрашивает, почему я возвращаюсь в час ночи.
Пентхаус на последнем. Свой лифт, своя терраса, три санузла и комната, в которую мы три года не заходили.
Я не люблю о ней думать. Поэтому не думаю.
Кристина снимала на Пресне. В сентябре хозяин решил продавать, и она уже месяц моталась по просмотрам, психовала, присылала мне фотографии чужих кухонь с подписью «ну и как тебе это?». Я смотрел на эти кухни и думал: а зачем?