Подошла Евгения, закинула крючок на калитку и увидела собаку, жадно лакающую воду из миски.

Миска стояла у крыльца – огромная старая миска, похожая скорее на таз. В миске плавал желтый осиновый лист.

– Пей, Ладка! – кивнула хозяйка. – Пей, моя девочка! И отдыхай!

Собака напилась и громко плюхнулась на коврик, лежавший около крыльца.

Немного поворчав и устраиваясь поудобней, она наконец приспособилась, положила морду на передние лапы и замерла.

Евгения прошла на кухню, поставила чайник, с тоской посмотрела на немытые кастрюлю и сковородку и со вздохом присела на табуретку.

Табуретка и обеденный стол стояли у окна. В окно был виден весь участок: яблони у забора, кусты смородины и крыжовника, давно опустошенные и от того печальные. Клен у калитки – стройный, с еще пышной кроной, сверкающий своими разноцветными листьями – желтыми, охряными и красными. Клен горел, переливаясь на прохладном осеннем солнце.

Вдоль дорожки, выложенной кирпичной крошкой, давно потерявшей свой яркий цвет, нестройно стояли хилые астры.

Участок был довольно заросшим, лохматым и, наверное, все же уютным.

Так, по крайней мере, казалось хозяйке.

Она еще полюбовалась на умирающую сентябрьскую, краткосрочную красоту, снова вздохнула – сентябрь закончится через неделю, и всё…

Нет, октябрь вполне может быть еще сносным! Так часто бывает! А вот ноябрь…

От этого брата нельзя ждать хорошего. Ноябрь – это всегда первый снег, первые заморозки, лихие, холодные дожди и голые, черные ветки деревьев.

Она ко всему относилась сдержанно – к морозу, к жаре, к дождям и метелям. Не любила только ноябрь: месяц этот был самым темным, самым грустным и самым тоскливым.

– Ничего, переживем! – вслух сказала она. – И не такое, как говорится!..

Но вдруг накатила такая беспросветная тоска, что она схватилась за горло руками, сдерживая вой, готовый вырваться из горла.

Больше всего ей хотелось уйти в свою комнату, рухнуть на кровать, укрыться с головой одеялом и… Завопить! Так, чтобы от души, от всего сердца. И еще, чтобы никто, не дай бог, не услышал.

Сначала выкричаться, выплеснуть, исторгнуть из себя всю эту муть. Густую, темную, как осенняя вода.

А потом заснуть до позднего вечера. А лучше – до утра. А еще лучше, чтобы…

«Господи, что за мысли?! – испугалась она. – Возьми себя в руки! Сейчас же! У тебя ведь… хозяйство! Дом, сад и собака!»

Сквозь слезы она улыбнулась. Хозяйство… Смешно! А Ладка – это да! Без нее собака точно пропадет.

«Что держит нас на свете тогда, когда, по сути, уже ничего не держит?» – подумала она.

Нас держит ответственность, вот! За того, кого мы приручили.