— Осторожней, мальчик. — сказала женщина, я замер и выронил на песок заточку, подаренную Фофаном на День рождения. Этот голос я мог узнать из тысяч. Офицерша повернулась ко мне.
— Мама!!!
С той поры утекло одиннадцать лет. Мама долго не могла поверить, что это мы. Живые и относительно здоровые. Им с папой сообщили, что их дети погибли во время обстрела колонны. Вернувшемуся из Москвы отцу выдали урны с прахом. На городском кладбище появились две маленькие могилки…
Радость от возвращения домой была омрачена чувством вины перед остальными пацанами и девчонками. Мои мама и папа нашлись, а у них? Как им будет на новом месте?
Когда мы, вечером, приехали в родной город, отец встречал нас у подъезда. Он, не замечая катящихся по щекам слез, долго смотрел на меня и Саньку, потом протянул мне, как взрослому, руку. Я пожал широкую ладонь и оказался подхвачен, вместе с сестрой, в сильные и добрые объятия. Дома папа подарил нам пару латунных сувениров. На сувенирах были наши с сестрой имена и даты — родился, умер. Отец снял с памятников таблички…
Мама долго не могла отучить нас прятать по загашникам хлеб, консервы и редкие конфеты. Призраки приюта долго преследовали нас. Саньке было проще, все время она жила надеждой, а я, с высоты своих нынешних двадцати лет, понимаю, что попав к Сухарю жил по принципу трех «НЕ» — не верь, не бойся, не проси, только чудом не превратившись в озлобленного волчонка.
Осенью мы пошли во второй класс, многие бывшие одноклассники взирали на нас с интересом, я числился чуть ли не суперменом и не спешил разочаровывать народ. Санька тоже купалась в лучах славы. Я тогда попросил ее никогда и ничего, без моего разрешения, не рассказывать про меня. Саша обещала, а обещания она держать умеет. Моя жизнь покатилась по размеренной колее.
— Лёша, Лёш-ша! — злобно-жалостливый Санькин шёпот вырвал меня из объятий сна.
— Что? — голова никак не желала отрываться от парты.
— Лёша, отпусти руку, мне больно! — сквозь зубы процедила сестра. Только сейчас я заметил, что сжимаю Санькино запястье.
— Прости, — тихо сказал я, разжимая «клешню».
— У, медведь недоношенный, чуть руку не сломал, — активные растирания не приносили результата, красные отметины от моих пальцев на Санькиной руке не желали пропадать. Без синяков, видимо, не обойдётся.
— Тише вы! — шикнула на нас Люська Завадская. — Гуля и так уже на вас косо смотрит.
Я опёрся спиной о стену. Обрывки сна продолжали крутиться в голове. Мученическое лицо директрисы приюта, которую заставляют есть сухой горох и гречку. Сухарь, раздающий консервы. Снег в коридоре у разбитого окна на втором этаже и три маленьких скрюченных тела, накрытых покрывалами. Вонючая грязь у второй разграбленной нами точки. Глубокая лужа, через которую пришлось ползти и неподвижно лежать в ней, уткнув лицо в жижу, ожидая, когда луч прожектора отвернёт в сторону и вторая группа перемкнёт провода.