Когда наследники Эскулапа, движимые чьей-то злой волей, решили, что я достаточно поправился — надо мной провели еще несколько унизительных экспериментов, а в финале самым подлым образом вынудили глотать зонд. Черт побери, и в двадцать первом-то веке удовольствие от этой манипуляции было ниже среднего, а в одна тысяча девятьсот восьмидесятом году процедура сия и вовсе оказалась сущей пыткой.

Так или иначе, я выполз из эндоскопического кабинета совершенно опустошенный. Во всех смыслах.

— Как самочувствие? — участливо спросила Тася, которая поджидала меня под дверью.

— Вы меня уж простите, Таисия Александровна, но моё самочувствие ровно такое, как будто молодой крепкий мужчина минут пятнадцать пихал мне в рот длинный толстый шланг! — выдал я.

— Кх-х-х-х! — Тася покраснела, зажала рот ладонью и пыталась не засмеяться, глядя на то, как красивый голубоглазый доктор сквозь открытую дверь передает мне какие-то бумаги и справки.

Ему было плевать на дурные приметы, порог доктора не смущал. Я думаю, его вообще мало что смущало после пары лет работы в эндоскопическом отделении.

— На этом — всё? — уточнила Тася.

— Всё… Теперь вроде как можно попытаться отсюда сбежать…

Вообще-то полагалось ждать результатов всего этого безобразия на больничной койке, но мне страсть как не хотелось туда возвращаться. В том числе и потому, что в палате со мной жили не обычные соседи, а настоящий клуб выдающихся джентльменов.

Один усатый мистер, кажется — энергетик, с растянутой в аппарате ногой, храпел как тысяча чертей, со вздохами и всхлипами. По этим звукам можно было писать аранжировки для дабстепа, ну или — индустриальную симфонию, ибо дабстеп в нынешнее время был неведом.

Второй — мелкий смуглый камрад с фиксирующим воротником на шее постоянно что-то говорил или пел! Этот красноречивый парень рассказал мне подноготную всей своей семьи — от троюродного дяди до тещиной свояченицы, и я какого-то хрена теперь был в курсе, что у этой свояченицы шесть пальцев на ноге! А если ему взбредало в голову петь, то исполнял он одну и ту же песню из неведомого мне индийского фильма:

— Разодет я как картинка, я в японских ботинках,

В русской шляпе я большой и с индийскою душой!

Его проникновенный петушиный фальцет повторял эти мантры всё время, свободное от рассказов про свояченицу и ее пальцы. Честно говоря, я думал, что сойду с ума.

Решение сбежать укрепилось, когда привезли третьего. К нему, проведать травмированное колено, постоянно приходили посетители и приносили разные лакомства. В основном — холодец. Холодец поглощался с завидным аппетитом. Двадцать четыре часа в сутки! Потрясающее пищеварение…