Вообще Поворотница, как я поняла, слыла таким местом, где как раз можно было отстояться в непогоду, или даже не в непогоду, а просто в большую волну. Бухта изнутри была гладкой, как зеркало, в любую погоду, и какой бы шторм не бесился снаружи — у нас стояла тишь. Конечно, об этом знали, и если кто забирался так далеко на север, то непременно заглядывал. За постой в бухте местные денег не брали, но брали, как я поняла, за то, что в моей прошлой жизни называли дополнительными услугами. Спросом пользовались баня, домашний ужин, сушёная, солёная и копчёная рыба, овощи, ягоды. Алкоголь. Всё это были готовы предоставлять те местные жители, кто базировался поближе к берегу. Я спросила Пелагею — отчего никто не заведёт гостиницу с таверной? — и получила ответ, что так все привыкли. Хотя сложности бывали — потому что в командах пристающих судов сплошь мужики, а в домах, где их принимали, случались жёны и дочери, и на этой почве — конфликты. Хотя обычно пришлым вправляли мозги, если не сами хозяева — то при помощи отца Вольдемара, или ещё кого из сильных соседей, но меня всё время подскрёбывала мысль — а если когда-нибудь не выйдет? Но пока выходило.

Трезон после того скандала притихла. В отличие от Марьи, по хозяйству Пелагее не помогала, или сидела во дворе, если погода позволяла, и перебирала чётки, или в доме, и молча на всех зыркала. Видимо, поверила, что я её утоплю, если будет выступать. Но кто её знает, ту покойную маркизу, как она обходилась с врагами? Наверное, травила только в путь, не сомневалась ни капли?

Я тогда, после скандала, сказала ей — если что не нравится, она может проваливать в крепость в горах, там её, наверное, примут. Всё же соотечественники. Мне как бы тоже соотечественники, но — пока никакого желания знакомиться с ними ближе не было. Трезон же только плечом дёрнула и сказала что-то вроде «без вас разберусь». Ну и пусть.

Марья включилась в хозяйственные заботы. Чистила рыбу, кормила кур и свиней, подметала двор, стирала наши рубахи и простыни. Сказала — как же, нужно же, чтоб кто-то помог, нас же много, а их с Меланьей всего двое. Тут и не возразишь ничего, потому что правда.

А я… Умом я отлично понимала, что нужно уже браться и что-то делать. Но понимание оказалось ой как далеко от исполнения, потому что руки не поднимались ни на что.

Я спала до обеда — меня не будили. Спать хотелось постоянно, даром, что ложились не поздно, с наступлением темноты. Если не успевали поужинать — ужинали, а потом сразу и ложились. Пелагея вставала с рассветом, Меланья, наверное, тоже, а кто ещё что делал — я просто не слышала.