Арина
Тест лежал на краю раковины в ординаторской, и я смотрела на него, как смотрят на мину с выдернутой чекой.
Две полоски. Чёткие, безжалостные, как приговор.
За дверью кто-то катил каталку, звенели инструменты, ругался санитар. Обычная жизнь военного госпиталя — кровь, пот, чужие судьбы. А я стояла в тесной комнатке, где пахло хлоркой и кофе, и не могла заставить себя взять этот тест в руки.
«Ты справишься», — сказала бы я пациентке. Ровным голосом, с той уверенностью, которая нарабатывается годами. Я говорила это сотням людей — тем, кто приходил с испугом в глазах и дрожащими пальцами. Я умела быть сильной для других.
Для себя — не умела.
Дверь скрипнула. Я не обернулась — знала, кто это. По шагам. Тяжёлым, уверенным, чуть асимметричным из-за старой травмы колена. Каменский.
— Ты здесь? — спросил он. — Тебя искали в третьей.
Я сунула тест в карман халата. Слишком поздно — он уже видел моё лицо. Он всегда видел. Это было его проклятием и моим.
— Что случилось? — Голос изменился. Мгновенно. С начальственного на другой — тише, осторожнее.
— Ничего.
— Арина.
Он умел произносить моё имя так, что оно звучало как приказ и как просьба одновременно. Я ненавидела это. И любила.
Я повернулась. Он стоял в дверях — высокий, в расстёгнутом кителе, с этим своим взглядом, от которого у медсестёр подкашивались колени. Подполковник Каменский. Мужчина, от одного вида которого моя броня давала трещину. Мой муж.
— Я беременна, — сказала я.
Слова вышли плоскими. Без интонации. Как диагноз.
Он не двинулся с места. Только желваки дёрнулись — раз, другой. Я знала этот его взгляд: он просчитывал. Всегда просчитывал — обстановку, риски, варианты. Даже сейчас.
— Ты… — начал он и остановился.
— Что? — спросила я резче, чем хотела. — Не ожидал?
— Ожидал, — сказал он. — Не такого.
Я усмехнулась. Криво, без веселья.
— А какого? Что я скажу это с улыбкой? Что прыгну тебе на шею и закричу «ура»?
— Арина.
— Что? — Я повысила голос. — Что, Илья? Я медсестра в военном госпитале. Я спасаю жизни. Я не… — Я замолчала, потому что слова кончились. И потому что он смотрел на меня так, будто видел насквозь.
— Ты боишься, — сказал он.
Это было не обвинение. Констатация. Он всегда говорил фактами, даже когда факты были неудобными.
— Я не боюсь, — сказала я.
— Боишься, — повторил он. — Я тебя знаю.
— Знаешь? — Я шагнула к нему. — Ты знаешь, как я работаю. Как я держу себя в руках. Как я не позволяю себе раскисать. Ты не знаешь, как я боюсь.
Он не отступил. Стоял, как скала, и смотрел на меня своими серыми глазами, в которых не было ни жалости, ни снисхождения. Только внимание. Опасное, тяжёлое внимание.