Легальный… Честно говоря, я не помнил, чтобы в СССР разрешали держать частные зубоврачебные кабинеты. Но не врёт же Валентин, зачем бы ему врать⁈ С другой стороны, что-то подобное я и ожидал услышать. Чтобы еврей, да ещё с золотыми руками стоматолога (я вообще не встречал в жизни никчемных евреев) не нашёл способа сделать жизнь свою и своих близких чуть лучше… И что он не афиширует свою деятельность, работает только с проверенными клиентами — тоже логично. Уж, думаю, дома работы ему и без рекламы хватает, а эти самые клиенты по сарафанному радио расскажут о нём таким же важным знакомым. Да, в общем-то, вряд ли простой советский обыватель с зарплатой в 100–120 рублей пойдёт лечиться за деньги. Думаю, поставить пломбу у Гольцмана-старшего стоит уж точно не трёшку. А вот настучать куда надо, обвинив дантиста чуть ли не во всех смертных грехах — это у нас могут.

— Можешь быть спокоен, я — могила! — так же тихо ответил я. — Слушай, с таким родителем ты бы мог легко и в институт поступить.

— А зачем?

— Ну как зачем⁈ Престижнее, чем какое-то училище, опять же, перспективы…

— Так я же музыку люблю! — Валя посмотрел на меня так, как смотрят на глупеньких детишек. — Родители хотели, чтобы я стал скрипачом, у меня все данные. Я в музыкальной школе скрипкой занимался. А в предпоследнем классе «заболел» гитарой, даже тайком от мамы с папой стал брать частные уроки игры, платил педагогу из своих сбережений, с денег, которые мне давали на карманные расходы. Даже умудрился вот эту «ленинградку» с рук купить, правда, прятать её пришлось в музыкальной школе. Ближе к выпускному во всём родителям сознался, папа просто за голову схватился. Но когда он понял, что я точно не хочу быть ни вторым Менухиным, ни даже первым Гольцманом — ему и маме оставалось принять мой выбор как должное. Тем более что я всё равно хочу поступать в вуз, правда, в музыкальный, после культпросвета поеду поступать в Московский государственный институт культуры. Впрочем, мне кажется, родители — и папа в особенности — не теряют надежды, что я когда-нибудь одумаюсь и снова возьму в руки скрипку.

Назавтра я на второй перемене около десяти утра галопом домчался до Совета ветеранов и вручил Шульгину папку с первыми тремя главами. Тот обещал вдумчиво прочитать стопку из пятнадцати машинописных страниц максимум за полчаса, и я сказал, что забегу снова после уроков.

Не успел вернуться в училище, как попался на глаза директору.

— А, Варченко, а я тебя ищу… Ну что, слышал, хор уже вовсю репетирует? Когда сможешь представить на мой суд своё творение?