Женщина за кассой посмотрела на меня, потом на витрину.
— Четыре сардельки, — сказала она удивлённо. — Завтрак?
Блин, да вот почему все эти продавцы так любят поговорить?
— Не мой…
— А чей?
— Там на улице сидит, — сказал я.
Она привстала, глянула через стекло и покивала.
— А, хвостатая, — сказала она. — Она и у нас тут крутится. Ты ей, смотри, кожуру сними, а то она так глотает, не разбирая.
Я вышел на улицу. Собака ждала у входа. Я отошёл к стене, присел и начал снимать с сарделек плёнку. Она подошла и села в полуметре, глядя мне на руки.
— Терпение! — сказал я, не отводя взгляда от сарделек.
Первую сардельку она проглотила, по-моему, не прожевав вообще. Вторую — точно так же. На третьей всё-таки притормозила, а четвёртую съела почти прилично, если это слово здесь вообще применимо. Потом облизнулась и посмотрела на меня.
— Всё, — сказал я, показав пустые руки.
Она понюхала асфальт на всякий случай.
— Слушай, это последний раз, когда я тебя угощаю. Вот прямо последний! Я тебе серьёзно говорю!
Она не слушала. Просто лизнула то место, где лежала еда, потом ещё раз, и хвост у неё при этом работал как дворники в ливень.
Я встал и пошёл, а она пошла за мной.
— Нет, — сказал я, не оборачиваясь.
Цоканье продолжалось.
— НЕТ! ДАЖЕ НЕ ДУМАЙ!
Цоканье продолжилось.
Так мы и дошли до конца квартала. Я шёл, она шла в трёх метрах позади, и, когда я остановился на светофоре, она села рядом и уставилась на красный свет с таким видом, будто тоже его ждёт. Прохожая женщина с сумкой посмотрела на нас и улыбнулась.
— Какая у вас собачка хорошая, — сказала она.
— Она не моя.
Загорелся зелёный, и собака пошла.
Мда. Через два квартала она отстала сама, её что-то заинтересовало у мусорных баков, и я этим воспользовался, свернув во двор.
Потом один раз обернулся. Она не шла. Стояла посреди двора и смотрела мне вслед.
«Аккорд» был открыт, колокольчик звякнул.
Эрнест стоял на табуретке у правой стены и вешал гитару на стенд. Держал её одной рукой за гриф, второй пытался попасть петлёй на крюк, и от звонка дёрнулся так, что я реально испугался за инструмент. Удивительно, что не за моего знакомого.
— Да чтоб тебя! — фыркнул он.
— И тебе тоже доброе утро, — сказал я в ответ на его недовольство.
Он обернулся, увидел меня и выдохнул.
— А, это ты… — он наконец пристроил гитару и слез с табуретки. — Фух… А я уж подумал: налоговая.
— Налоговая с самого утра?
— А я откуда знаю, когда она ходит! — он поправил очки. — Ко мне в такую рань вообще никто не приходит. Тут до одиннадцати-то — дохлый номер, я и открываюсь так, от нечего делать.