— Обещай, что мы встретимся на одном курсе, — сказал он. — Не «созвонимся». Не «ну, как получится». На одном курсе. Прямо чтобы в одной аудитории.
— Это невозможно, у нас разные баллы.
— Значит, я подтяну.
— Ты не подтянешь.
— Тогда ты опустишь.
— Я не опущу.
— Тогда поклянись, что всё равно придёшь туда, где буду я.
Я поклялась. Мы даже придумали ритуал: порезали большой палец о скрепку, не по-настоящему, конечно, только до красной полоски, и приложили друг к другу. Он сказал: «На одном курсе». Я сказала: «На одном курсе». И это было так по-детски, что я потом полтора года вспоминала это с улыбкой, а потом — без.
Потому что за неделю до выпускного он исчез.
Не уехал — исчез. Разница огромная. Уезжающий оставляет след: переписку, звонок, чужую квартиру в другом городе, что-нибудь. Он не оставил ничего. Просто в понедельник его не было в школе, во вторник тоже, а в среду классная сказала: «Артём перевёлся, у него семейные обстоятельства», — и посмотрела при этом не на класс, а на меня, будто я была обязана знать.
Я не знала.
Я стояла на задней парте у батареи — одна, с пустым местом рядом, — и чувствовала себя так, будто меня разобрали и забыли собрать. Сорок два человека в классе делали вид, что ничего не случилось, и только я не могла сесть: мне казалось, что если я сяду на стул, на котором раньше сидел он, то этим как будто соглашусь, что его больше нет.
Я не села. Я перешла на первое место в первом ряду. Там дует от двери, зато видно, кто входит.
С тех пор я всегда сижу так, чтобы видеть, кто входит. Это не привычка — это диагноз.
И знаете, что самое смешное? Я не была в него влюблена. Я была уверена в этом на сто процентов, и я готова была доказывать это любому. Когда он исчез, я злилась не как брошенная девочка, а как человек, у которого украли единственного свидетеля. Он один знал, какой я была до всего этого — до первых мест, до вежливой улыбки, до «Лиза, ты не хочешь с нами в кино? Нет, спасибо». Он был папкой, в которой лежала моя настоящая версия. И он ушёл вместе с папкой.
Полтора года я ждала, что кто-нибудь мне объяснит. Потом перестала ждать. Это, кстати, гораздо проще, чем кажется: ждать — это тоже привычка, и она уходит, если не кормить её надеждой. Я научилась не поднимать головы, когда в аудиторию входит кто-то новый. Научилась отвечать «да, конечно», не вкладывая в это ничего. Научилась обо всех этих историях говорить коротко: «Не помню. Мы были детьми».
Я даже почти верила себе.
А во вторник четвёртого сентября, когда в дверях нашей аудитории появился он — слишком взрослый для третьего курса, слишком знакомый для чужого, — я сидела на втором месте у окна и не подняла головы. Потому что поднимать голову — это уже заинтересованность.