Нет, подумалось тогда, не на Румянцева он похож. Скорее на Макмиллана.
К Максиму Бубень относился почему-то хорошо. Вероятно, чуял в нем нечто… Да точно чуял. Рóманы слушал с интересом, но, похоже, единственный из всех, воспринимал их не как сказки. «Повидал ты, Америка», — обронил он как-то.
Кстати, и в облучение явно не верил, а вот природа Максимова свечения очевидным образом занимала смотрящего. С расспросами, впрочем, не лез: лагерная этика — не хочешь, не колись.
Да что там облучение — в бессмертие товарища Сталина Бубень тоже не верил…
Спор картежников переключился на тему, смертельно надоевшую Максиму, — о летоисчислении. Вернее, о векоисчислении. Дернул же черт сообщить, что двадцатый век кончается, да, тридцать первого декабря, но не девяносто девятого года, а вовсе даже двухтысячного. Отчего-то это страшно поразило заключенных, обсуждения возобновлялись каждый божий день, да еще в специфической уголовной манере — всё на крике, на бешено выпученных глазах, на пене у рта, с оскорблениями и рукоприкладством. Доходило и до серьезной крови. Ох, Бубень наслаждался…
Ну вот, совсем вразнос пошли. Сейчас приставать начнут, господи, как же обрыдло все…
Максим встал, поплелся к выходу.
— Америка! — крикнули вслед в несколько глоток.
— Цыть! — рявкнул смотрящий. И сам позвал. — Америка!
Он догнал Максима уже в дверях.
— Что, подышать? И то дело. Я тоже подышу. Давай вон за барак, там ветер потише, да и псам нас не видать-не слыхать.
Свернули за угол, присели на корточки. Бубень вытащил из-за пазухи кусок хлеба, половинку луковицы, протянул Максиму.
— Пожуй.
— Да не лезет, — признался Максим.
— Пожуй, сказано. Не лезет… Гляди, доходить начнешь…
Максим откусил от краюшки, принялся жевать — через силу.
— Слышь, Америка, — сказал Бубень, — вот какое дело… — Он замолчал, подумал несколько секунд и спросил. — Тебя звать-то как? Запамятовал что-то.
— Максим.
— Ага, точно. А меня Николаем.
— А по отчеству? — заинтересовался вдруг Максим.
— Да на кой же тебе мое отчество? — удивился авторитет. — Ну, Петрович я…
— Николай Петрович… — пробормотал Максим. — Это надо же…
— Не похож, что ли?
— Да нет, нормально. Это я о своем…
— А… Ну-ну. Ладно, к лешему эти отчества. Да и по имени — только один на один. При этих, — смотрящий махнул в сторону барака, — я Бубень, ты Америка. Понял?
Максим кивнул.
— Ага, ты понятливый. Вот и слушай. Один-то на один нам с тобой, может, больше и не придется. Ну, сам решишь. Дело такое. Репа мой… Он куму стучит, знаешь?
— Догадываюсь, — буркнул Максим.
— Во, еще и догадливый. Стучит он куму, а я, стало быть, одобряю. Потому как он и мне стучит. Всякое-разное. И у кума — что выведает, тоже мне несет. Аж потеет.