Дорога до Промис-Фоллс заняла у Бенджамина Кроу на два часа больше, чем обещал навигатор, и всё это время он чувствовал, как что-то влажное и холодное касается его лица из открытого окна. Он дважды проверял стеклоподъёмник — тот работал исправно, жужжал, полз вверх, — но спустя минуту Бен снова опускал стекло, потому что в салоне становилось душно, невыносимо душно, словно воздух в машине был старым, много раз пережёванным лёгкими. «Субару» трясло на разбитом асфальте, и каждый ухаб отдавался тупой болью в пояснице — той самой, что появилась после бессонных ночей над пустыми страницами.
Бен скосил взгляд на пассажирское сиденье, где лежала стопка бумаг, скреплённая канцелярским зажимом: договор о разводе с Лорой, который он подписал неделю назад, и почти девственно чистый блокнот с единственной строкой на первой странице — «Океан помнит всё». Он не мог вспомнить, когда написал это. Строчка была чужая, словно кто-то водил его рукой во сне. Он смотрел на неё каждые десять миль, надеясь, что следом появятся другие слова, но страница оставалась пустой, и только эта одинокая фраза торчала посреди белизны, как надгробный камень.
Где-то за Огастой он остановился на заправке — одной из тех, что выглядят так, будто их забыли снести в семидесятых, с ручными счётчиками и ржавым холодильником у входа, в котором дребезжали банки с газировкой. Бен залил бак, заплатил старику в засаленной кепке, который даже не поднял глаз от кроссворда, и зашёл внутрь за кофе. Кофе-машина выдала ему пенопластовый стаканчик с бурой жижей, пахнущей жжёной резиной, и он машинально потянулся к стойке с сахаром.
Сахар был в бумажных пакетиках, но когда Бен разорвал первый и высыпал содержимое в кофе, на поверхности вместо белых кристаллов заплясали серые, влажные крупинки. Соль. Он попробовал ещё пакетик — то же самое. И ещё один. Соль, соль, соль. Мелкая, серая, пахнущая морем. Бен поднял глаза на кассира, но тот по-прежнему разгадывал кроссворд, водя по клеткам огрызком карандаша. Бен выбросил стаканчик, не сделав ни глотка, и вернулся в машину.
Когда он выруливал на шоссе, ему показалось, что старик на заправке всё-таки поднял голову и проводил его взглядом. Но зеркало заднего вида было запотевшим, и он не мог сказать наверняка.
Туман пришёл не с океана — он словно просочился из самой земли, густой и маслянистый, цвета прокисшего молока. Это случилось как раз после того, как навигатор пискнул и объявил, что до пункта назначения осталось двадцать миль.
Сначала Бен подумал, что у него запотели очки — он снял их, протёр краем рубашки, водрузил обратно, — но легче не стало. Воздух за лобовым стеклом превратился в кисель: не прозрачный, не белый, а какой-то желтовато-серый, как старая марля. Бен сбросил скорость до пятнадцати миль, и фары высветили впереди не клубящуюся стену, а десятки тонких, извивающихся прядей, которые тянулись поперёк дороги, как щупальца невидимого животного. Они цеплялись за ветки придорожных елей, за телеграфные столбы, за ржавые почтовые ящики, и в их движениях было что-то до тошноты осмысленное — не хаотичное, не случайное, а целеустремлённое, как у пальцев, ощупывающих незнакомый предмет.