Внутри пахло жареным луком и старыми газетами. Закусочная была длинной и узкой, как вагон поезда, с барной стойкой из тёмного дерева, обитой по краю потрескавшимся дерматином. Вдоль стены тянулись кабинки с высокими спинками, и в каждой висела лампа под оранжевым абажуром, но горели только две. Пол был застелен линолеумом, который когда-то, наверное, был в красно-белую клетку, но теперь вытерся до серой основы, и только в углах ещё виднелись остатки узора.
На стене за стойкой висела доска с меню: «Яичница с беконом — $3.50», «Клэм-чаудер — $4.00», «Пирог с патокой — $2.00». Цены были подозрительно низкими даже для Мэна. Под доской стояла стеклянная витрина с пирогами, но пирогов в ней не было — только пустая тарелка с засохшей крошкой и муха, ползущая по стеклу изнутри.
За стойкой никого не было. Вентилятор под потолком лениво месил спёртый воздух, и его лопасти отбрасывали на стены дрожащие тени. В дальней кабинке, у окна, заляпанного солью до молочной непрозрачности, сидел старик в рыбацкой куртке — грубой, оранжевой, с заплатками на локтях. Он сгорбился над чашкой с чем-то, что даже издалека выглядело холодным и безжизненным, и не двигался. Бен кивнул ему, приближаясь к стойке, и тогда старик поднял голову. Лицо его напоминало пересохшую речную карту — сеть трещин и складок, между которыми светились два бледно-голубых, почти выцветших глаза. Кожа была такой тонкой, что сквозь неё просвечивали кости черепа, а на подбородке топорщилась редкая седая щетина. Он посмотрел на Бена так, как смотрят на вошедшего в пустой храм, — без удивления, с мрачным узнаванием.
— Закрыто, — произнёс старик, но тут же добавил, словно передумал: — Хотя для Кроу, пожалуй, открыто. Ты ведь Кроу, верно? Внук капитана.
Бен замер, не успев положить ладони на липкую поверхность стойки. Фамилию он не называл. В городе его не ждали, о приезде он не сообщал никому, кроме риелтора, но риелтор был из Бангора — города в шестидесяти милях отсюда — и передал ключи почтой, даже не встретившись лично. Бен никогда не был в Промис-Фоллс взрослым, только ребёнком, и то одно лето, которое почти не сохранилось в памяти. Никто не мог знать его в лицо. Никто.
— Простите? — переспросил он, чувствуя, как по спине пробегает холодок — не от страха, а от какого-то глубинного, инстинктивного узнавания, как будто он уже видел этого старика, слышал этот голос, стоял в этой закусочной. — Откуда вы...
— А ты похож, — перебил старик, не отвечая на вопрос. Он отодвинул чашку и вытер пальцы о рукав. Его ногти были жёлтыми и толстыми, как когти старой птицы, и под ними темнела грязь. — Та же кость. Тот же изгиб рта. Только очки эти дурацкие... у капитана очков не было. Он говорил: «Если Бог хотел, чтобы я носил стёкла на носу, он бы сделал меня витриной».