Все заржали. Нам реально было не надо очень острых и сильных шуток. Не знаю, когда эйфория от осознания, что мы Победители, что пришла Победа нас отпустит. Хотите верьте, хотите нет, но самый мощный «наркотик», что я знал. Причем воздействует не только на нас. Прохожие беспричинно улыбаются на улицах. Достаточно идти и подмигнуть девушке и она улыбнется. Более того, некоторые незнакомые девушки могут тебе подарить улыбку, просто подмигнуть или даже показать язык. Люди реально верят, еще немного! Еще чуть-чуть и настанет Эра Милосердия и всеобщего счастья. Жаль, что мы это потеряли. Там в 21 веке неплохо зарабатывал, были у меня разные девайсы о которых здесь даже не мечтают. Автомобиль, который комфортнее и круче тех на которых даже сам товарищ Сталин ездит, но вот такого ощущения всепоглощающего счастья не было. Купишь какую-то цацку, порадуешься максимум день и все, снова серые будни.
Порешав все организационные вопросы спустили мотоциклы и поехали встречать моих родных на вокзал. Надо сказать я немного боялся этой встречи, как нашкодивший школьник. Стою, как дурак, боюсь в руках охапка цветов. Вот выходят пассажиры из вагона, один, другой. Вот она моя мама неуверенно оглядывается и спускается на перон. Сразу видно женщину из села на ней платок повязан, как его только в селе повязывают не молодые женщины. Одета в женскую фуфайку. Кстати для 21 века такое не понятно, но да фуфайки даже в середине 20-го века продавали унисекс. Но женщины даже в селе остаются женщинами. Есть рабочая фуфайка она понятное дело не украшается, а есть на выход, например для поездок в город. Ее отдают мастеру, который сейчас есть в каждом селе. Тот для начала ее приталивает. затем при наличие ткани сверху ее обшивают этой самой тканью, считается шиком и блеском, когда ткань немного переливается и «блестит». Надо иметь очень прямые руки и навык шитья, дабы казалось только из этой ткани сшита телогрейка. Затем воротник, понятно у многих он банальный из кролика или зайца у мамы лиса-чернобурка, не просто так я стоял в Германии, да и ткань, черный бархат.
Она стоит и принимает узлы, надо понимать их подает ей мой младший братишка. Мы воевали или где? Пусть и не развед-рота, но иногда приходилось немца брать «в ножи», потому незаметно даже для самого себя, перехожу на крадущийся шаг, оказываюсь сзади мамы. Лицо прячу в букете цветов и говорю.
— Мама… Больше сказать, что-то просто не хватает сил. Меня душат слезы, рыдаю, как ребенок. Пристало ли ветерану войны, награжденному медалями, орденоносцу с двумя нашивками за ранения одна из которых за тяжелое, рыдать, как ребенок? Не знаю наверное не так себе будут представлять суровых победителей в 21 веке, но мы такие, как есть.