Я и сам был недоволен тем, что Кашира стала неким блудным домом. Да, после моего прихода сюда, многие явления исчезли. Уже не насильничали девок, некоторые из которых уже и так, обреченные на общественное клеймо блудливой, стали соответствовать этому клише, что им навязывается. Потому насильничать уже и не приходилось, напротив, слышались разговоры о том, что тот или иной казак не прочь забрать с собой в станицу какую девицу, али женщину, муж которой еще залечивает тумаки. Пьянства также не было, может быть, по причине того, что все, что было, в городке уже выпили, или потому, что несколько бочек меда я забрал себе.

Но пришли из Тулы два десятка боярских детей, что жили в Кашире, вот они и подняли проблему.

Вмешиваться я не хотел. Нужно больше понимания происходящего, контакт с командирами. Вот так влезу в конфликт и кому-то точно не угожу. Но и доводить дело до крови, а к тому все шло, так же было нельзя. Где я, там закон!

— Охолони! — вскрикнул я, когда увидел, как заблестела на утреннем солнце сталь обнаженных клинков.

— Государь! — послышалось повсеместно и спорщики немного расступились.

— Вижу, что обиды много у вас, — я обращался к стоящим впереди большой толпы двум десяткам облаченных в кольчуги мужчинам. — И понимаю вас. Но есть суд государев. И кто суд тот не признает, так и бегите отсель, кабы в колодках не оказаться.

Последние слова я зычным голосом говорил, окидывая взглядом всех собравшихся.

— Рассуди, государь! — на колени плюхнулся один из, как я понял, каширских боярских детей.

— А вы обстоятельно распишите мне то, что ставите в вину казакам и ждите суда, покуда я прочитаю! — сказал я, и только после прозвучавших слов понял, в какую ловушку сам себя же и загнал.

Это же сколько много мне придется читать? Устраивать разбирательств? Справлюсь ли на два дня, чтобы уходить уже из Каширы? Точно нет. Но царское слово оно не воробей, оно быстрый ястреб, угнаться за которым и поймать сложно, невозможно.

Я увидел замешательство в глазах собравшихся. Что? Не то сказал? А что не так?

— Прости государь, тут нужны и писари и стряпчие. И будет столь много бумаги? — спросил меня по виду самый пожилой из боярских детей.

— Казаки! Видите ли свое лиходейство? — спросил я, повернувшись к не менее чем двум сотням казаков, готовящихся, наверное, умирать, так как стрельцы выступили на стороне обиженных боярских детей.

— Есть и на нас вины, государь, токмо казак — он вольный в своих поступках, кругу казачьему и судить нас, — высказался один из станичников, с которым мне еще не приходилось общаться.