— Сколь много казаков в Туле стоит? — спросил я, прикидывая, насколько обеднею в количестве людей.

— Наших-то и есть не более четырех сотен, — отвечал Осипко.

— Вот их и оставите мне, идите и решайте своим кругом. Но знайте, казаки, нам или сговориться, или биться до смерти. Вольницы, что вы чините на русских землях, не допущу! На окраинах озоруйте, да крымцев с ногаями в страхе держите, а не русского человека. Я все сказал, — демонстративно отвернувшись, я уже прикидывал свои дальнейшие действия.

Казаки отправились, а я повелел позвать всех главарей банд, что собрались в Туле. Такого безобразия, что я уже успел увидеть, терпеть не стану. Пьянство, постоянные драки, никакого обучения личного состава, ничего, что могло бы указывать на то, что в городе формируется армия государя. Лучше сейчас лишиться части людей, чем в походе или в бою видеть неуправляемые ватаги.

— Смотрите на меня! — громко, практически кричал я перед собравшимися. — Я государь ваш, венчанный на царство, сын Великого царя Иоанна Васильевича.

— Ты наш царь! — выкрикнула чья-то глотка и я даже поморщился.

Бунташным атаманом себя ощущаю. Не система это, а вольница. Но я был всегда человеком государства, империи, я не могу быть главарем махновщины, даже если это выгодно в данный момент. Нужно ставить себя, показывать, что государь — это порядок. Уже должно хватить анархии, дабы понять, что этот путь в никуда. Те же государевы люди — боярские дети, дворяне, — должны проникнуться. Казаки же не могут стать хозяевами Руси, какие бы идеи справедливости и равенства они не преследовали. Это социальная утопия, это лишняя кровь и углубление Смуты.

— А что есть государь? Спрошу я вас. Сам же и отвечу. Это нерушимый порядок, наряд, — я окинул взглядом те шестнадцать человек, что пришли на разговор с царем и продолжил. — С сего дня вход в город закрыть, измыслить знак… медяк особливый, али еще что, и выдать то всем людям. Кожный день учиться станем биться вместе и побеждать. Оттого от сего дня ворота кремля Тульского держать открытыми до вечерней службы. Кто уйти хочет, уходите, иные крест целовать станете и служить по разряду, что я измыслил.

Я развернулся и резко ушел. Нельзя было позволить начаться полемике и досужим разговорам. Мое слово — кремень, моя воля — единственный закон.

Из четырех тысяч пришлых в Тулу оружных людей, на следующий день осталось менее трех тысяч. Я сразу же повелел организовать патрулирование сотнями вокруг Тулы и уничтожать любого, кто будет с саблей, или еще с каким оружием. Это была проверка на лояльность и те отряды, которые приходили с прибытком от разбитых ватаг разбойников я помечал в своем самодельном блокноте особливо. В итоге всем должно воздастся по заслугам.