Второй Император досадливо поморщился, слушая эту перепалку. Иной раз его могущественных союзников изрядно заносило, и они позволяли сказать себе много лишнего, но поделать с этим что-либо Павел Александрович почти ничего не мог — ибо это были могущественные, развращенные силой, деньгами и своим статусом люди, сильные мира сего, что привыкли не гнуть головы даже в присутствии его кузена, самого Императора — Маги Заклятий имели такую привилегию.
А потому просто велеть им заткнуться он не мог. Все попытки примирить два конфликтующих между собой лагеря в его стане тоже не увенчались успехом — Бестужев и Воронцов относились к Валге и Патрушеву, как кошки к собакам, и те отвечали им полной взаимностью. Над этим противостоянием остались Илларион Белозерский и сам Второй Император, выступая чем-то вроде третейских судий, успокаивающих недолюбливающих друг друга аристократов, когда те начинали чрезмерно расходиться.
Вот например сейчас — ну чего эти идиоты делят? Воронцов действительно был изрядным развратником, но силой никого к себе в постель не тащил — Маг Заклятий, Глава могущественного Рода из первого эшелона Империи, ему достаточно было лишь свистнуть, что бы к его кровати очередь из желающих выстроилась. Ибо в кулуарах ходили вполне себе подтвержденные слухи о щедрости чародея к понравившимся ему девушкам…
Да господи боже, тут кроме отца Иллариона такое можно было про каждого сказать! У того же Патрушева был целый гарем, в котором людьми от силы половина женщин была! Да и Валге было до звания аскета как отсюда до британской столицы в позе, которая в простонародье именовалась «раком»!
Впрочем, Бестужев тоже раздражал Павла Александровича. Ибо за подобный намек, не будь они на войне и не запрещай законы дуэли меж Магами Заклятий (слишком уж ценным те были активом для любого государства) вполне можно было и вызов на дуэль схлопотать. Хотя бы потому, что в родословной Тойво действительно была небольшая доля крови нелюдей…
— Дети мои, прошу вас смирить гордыню и злость, что смущает ваши умы и сердца и заставляет оскорблять ближнего своего, — вмешался наконец отец Илларион. — Ибо они есть диаволово наваждение, призванное сбить нас, детей истинной веры, с пути истинного? Так не поддадимся же мы искусу…
— Можешь хоть иногда не проповедовать, Белозерский? — кисло поинтересовался граф Патрушев. — Я, вообще-то, чернокнижник и демонолог, мне в царство божие при любом раскладе путь заказан.
— Никогда не поздно раскаяться и отринуть дары врага рода людского! — наставительно воздел палец худой, носатый священник в заношенной рясе, воздевая потёртый, ничем не примечательный крупный деревянный крест. — Верю, что отринешь ты заблуждения свои, что найдет твоя душа путь к свету истинному! Ибо сказано — один раскаявшийся грешник Богу дороже тысячи праведников! Немало примеров знает истинная церковь, когда раскаявшиеся еретики и чернокнижники становились верными детьми Господа нашего и Русской Православной Церкви!