— Иоанна, я…- обратился я к девушке и замялся.

А что, впрочем «я»? Женат — это так себе аргумент. Можно и второй раз жениться, если доказать неверность жены или еще что придумать. А дальше что? Я не Петр Великий, который кухарку императрицей сделал, мне могут и не позволить. Предлагать Иоанне стать любовницей? Так и самому такая идея не нравится. И что делать? Нет, Шевичи, по рассказам самой Ионанны — знатный род, служилый и ведет свою родословную с тринадцатого века, но они все равно не ровня Романовым.

Мы ужинали в моей палатке, где всего-то и помещался небольшой стол, да куча соломы для сна. По прикидкам остался всего один дневной переход до Славяносербска, где я должен был отдать Иоанну в руки ее отца и распрощаться с той, что так меня волнует.

— Я потеряла семью, только отец и остался в живых, казалось, все сложно, но я рядом с Вами чувствую себя как то… — начала Иоанна. Я попробовал выказать свои соболезнования, но был перебит. — Прошу Вас, мне тяжело говорить. Вы очень интересный, но мне показалось, что одинокий, вместе с тем сильный мужчина… Нет, не то! Я хочу быть с Вами и чувствую, как никогда не чувствовала, что и Вы тоже… Но, это невозможно, Ваше Императорское Высочество.

Иоанна заплакала и выбежала из палатки. Я хотел побежать, обнять, сказать, что она не права, что для любящих сердец не может быть препятствий. Но это было не так — препятствия были и их очень много. Я стоял и не шевелился, не мог позволить себе вернуть девушку, если это произойдет, то я окажусь не в силах остановиться, испорчу жизнь Иоанне. Время, оно лечит, оно рассудит! Вот только уснуть я так и не смог.

Как же было сложно прощаться в Славяносербске, куда я заранее отправил казаков, чтобы те разыскали отца Иоанны.

Иван Шевич, рослый, поджарый немолодой вояка, узнав о трагедии, рванул мстить единственному и самому главному из катов — Еже Нарбуту. Трое вышколенных казака чуть на чуть сдержали серба, получив при этом несколько ссадин и синяков каждый и, как следствие зауважавшие Шевича, о чем судачили еще два дня пути.

Уже позже, в пригороде Петербурга, я решил, наконец, что Иоанну можно было бы пристроить фрейлиной Екатерины. В конце концов, это интересно с политической точки зрения. Сербка — фрейлина Великой княгини. Убедить бы еще в этом тетушку, которая очень много внимания уделяла составу фрейлин и у себя и у моей жены.

*…………*……….*

Петербург

1 июля 1750 года

Весь оставшийся путь от Славяносербска, наверное, одного из самых бурно растущих городов империи, в отношении и количества населения и строений, я хандрил. Так и не решившись сделать хоть что-то в отношении Иоанны и того влечения, что я испытывал к этой женщине, решил поступить по принципу «с глаз долой и из сердца вон». Вот только мало что получалось и мысли нет-нет, но возвращались к девушке, а на любом недолгом отдыхе в пути ее образ вставал передо мной, хоть закрыл я глаза, хоть с открытыми и даже в обществе. С этим нужно было что-то делать. И пути два — или лекарство общения с женой и долгая терапия, или поддаться болезни и не обращать внимания на то, что она прогрессирует.