Папочка, как всегда, постарался!
Хмурюсь, представляя себя сейчас в обычной общаге, где я смогла бы жить спокойно. Почему нельзя было определить меня в обычный корпус? Мне не нужно всего этого!
Выхожу на балкон, оглядываюсь. Красиво. Вид на лес шикарный, и воздух приятный, хвойный. Ладно, зато подальше от папы.
До вечера раскладываю одежду по шкафчикам, потом решаю, что нужно прогуляться. Спускаюсь вниз, осматриваюсь. Даже кухня есть, как интересно. Жаль только готовить я не умею. Да и тут есть, где перекусить.
На улице висят камеры прямо перед входом, что меня сильно огорчает. Но, наверное, это нужно в целях безопасности.
Брожу вдоль высокого забора, огораживающего территорию. «Перелезть можно, если что», — делаю для себя пометку. Кругом ни одной живой души. Отпиваю воды из бутылки, которую я предварительно прихватила с собой на прогулку.
Загораются фонари, освещая красивую аллею, ведущую дальше, к главному корпусу. Вдыхаю, наслаждаюсь свежестью. Я мечтала, конечно, не совсем об этом, но на душе уже намного лучше.
Прохожу мимо стадиона. Решаю заглянуть и сюда. Миную трибуны и слышу голоса, доносящиеся с футбольного поля. Вглядываюсь, но ничего толком не вижу, подхожу ближе — и в этот момент как раз загораются фонари и над полем.
Сначала не могу понять, что происходит, потому что вижу только спины трёх парней: двое стоят по краям, тот, что в центре что-то колотит. Глухие удары разносятся эхом, но я так и не могу разглядеть, что он бьёт.
Или кого?
Спускаюсь в самый низ, подхожу к бортику — и только тогда различаю всю картину происходящего. Трое упырей напали на одного парня! Избиение, не иначе!
Во мне начинает кипеть чувство негодования от ущемления справедливости. Сжимая сильнее в руке бутылочку с недопитой водой и долго не размышляя, кидаю её прямо в центрального упыря. Парни стоят довольно близко, в метрах пяти, поэтому бутылка попадает прямо в яблочко, отскакивая от его затылка с глухим стуком и падая на газон.
Двое парней по краям оборачиваются на меня моментально, уставившись, как на умалишенную, а вот тот, что нещадно проверял крепость своих кулаков о лицо бедолаги, отчего-то медлил. Возможно ли, что я шибанула его слишком сильно, и у него голова закружилась?
— Не стыдно втроём на одного?! — кричу я, руками облокачиваясь о бортик.
Не воспринимаю любые проявления насилия. У меня на них всегда реакция неоднозначная. Единственный человек, от которого я могла терпеть проявления жестокости — это отец.
Похоже, тот, что посередине — их главарь, потому что на их лицах застыло изумление и будто бы некий испуг. Они странно начали коситься на черноволосого парня в белой футболке, который так и не оборачивался. В правой руке у него был зажат ворот рубашки бедолаги, которого он крепко держал, другая же повисла вдоль тела.