Его рука сжимается ещё сильнее, и я едва могу вдохнуть. Грудная клетка сжимается от боли и нехватки кислорода, быстрые удары сердца отдают звоном в ушах. Не знаю, от чего я умру раньше: от удушья или сердечного приступа.
Он ведь реально хочет меня задушить…
До меня не сразу доходит, что рядом с нами началась какая-то возня. Практически теряю сознание, когда хватка на шее ослабевает, и он с легкостью сбрасывает меня с себя, поднимаясь. Судорожно хватаю ртом воздух, кашляя, дотрагиваюсь до горла, кожа которого нещадно ноет. Тяжело дышу и наблюдаю за этим монстром.
Замечаю папу — и едва не кричу от облегчения. С ним его охрана, а также, кажется, дед этого урода. Как же они все вовремя пришли…
Он перестаёт улыбаться, глядя на хрипящего Марка, пинает его ногой и злобно произносит:
— Попадёшься мне ещё раз на глаза — и тогда так просто не отделаешься, отброс.
А затем кидает на меня разъярённый жуткий взгляд, от которого мурашки бегут по коже, ухмыляется и уходит медленно, обходя собственного деда, расслабленной походкой и невероятно тихо. А может, я просто не слышу из-за гулко колотящегося сердца в груди. Только сейчас ощущаю страх. Самый настоящий, животный.
Выражение лица его деда совершенно безразличное. И какое-то скучающее?.. Ну и жуткая семейка. Благо, он тоже сваливает за внучком, не произнося ни слова.
Продолжаю сидеть на земле в ужасе.
Я не подумала о последствиях, когда полезла на него.
Но я слишком люблю брата, и в тот момент не соображала, что делаю.
Папа останавливается рядом со мной, сначала смотря на избитых парней, задерживая взгляд на Марке; затем переводит на меня и произносит жёстким голосом:
— Вы доигрались, дети мои, — вижу, как он злится, по его голубым глазам, которые отливают темнотой.
Один из охранников поднимает Марка на ноги, небрежно удерживая его за шиворот пиджака. Его правый глаз закрыт, бровь рассечена, нос сломан — всё кровит, и выглядит это ужасно. Он хрипит, пытаясь что-то бормотать:
— Отец….
— Закрой рот, щенок. Только попробуй вякнуть, — стальным голосом произносит он в ответ. Кивает охране, и те волочат парней в сторону поместья. — Поднимайся. Чего расселась? — обращается он ко мне.
Я поднимаюсь на ноги, настолько быстро, насколько это возможно. Лучше отца не нервировать сейчас лишний раз.
Он прищуривается, его седые брови сходятся на переносице:
— Урод оставил на тебе отметины.
Хватаюсь за шею: кожа ещё горит от его ладони. Сглатываю, потупив взгляд:
— Я сама виновата. Накинулась на него…
— Понял, — кивает, мрачно. — Идём.
Берёт меня за руку, как в детстве, и выводит из леса к поместью. Хоть отец и жесток, но меня никогда не трогал физически, а вот Марку доставалось сполна. В этот раз брат так просто не отделается.