– Именем закона объявляю месье Льеса Отмана Мансура и мадемуазель Лину Катрин Озьер соединенными узами брака. Можете поцеловать новобрачную.

Мы с Натали встаем, чтобы расписаться в книге актов гражданского состояния. Ноги подгибаются, тушь потекла. Проходя мимо счастливой пары, целуем обоих. Оба жутко красивые.

Ана садится к пианино и исполняет «Уходящего» Рашида Таха [73] вместе с двумя ударными и двумя струнными. Голос у певца почти такой же красивый, как у самого Рашида. Смешение гармоний отражает существо пары: Ана, по просьбе Лины, много дней тайно, вместе с друзьями, репетировала этот номер.

Гости поднимаются с мест, целуют и обнимают новобрачных. Фатиха, Зейя, Натали и родители Лины танцуют, образовав круг; Адель, ее дочери, Поль, Эрве, его сын, мы с Антуаном танцуем и хлопаем в ладоши. Льес и Лина присоединяются к нам. Мэрию мы покидаем не сразу. Лично мне хочется, чтобы это мгновение длилось вечно.

Погода сегодня прекрасная. Жизнь уподобилась веселому хороводу, почти романтической комедии. Новобрачная одета в белое и элегантностью соперничает с солнцем. Ее муж выглядит слегка ошеломленным, но улыбается людям и миру своей чудесной улыбкой.

Никогда не забуду слов, которые Льес сказал мне, вернувшись из Флюме, когда между ним и Линой еще ничего не было: «Когда кого-нибудь встречаешь, труднее всего рассказать ему о своем прошлом. Это обязательно, но никому не нравится. Потому-то у меня никогда ни с кем не было долгого романа – я не хотел исповедоваться. Но… кажется, с Линой я не расстанусь вовек».

Сесиль Обер, соседка с улицы Фреден, в числе приглашенных, она разговаривает с Аной. Моя дочь великолепна в изящном черном платье, большие светлые глаза накрашены. Свадьба празднуется в муниципальном клубе – Лина с Льесом сняли его для сотни своих гостей. По дороге туда Антуан касается моей руки, интересуется, «хорошо ли себя чувствуют мадам свидетельница».

Я спрашиваю Луи:

– Замечтался?

– Радуюсь за Льеса.

Сапожная мастерская на улице Пастера открыта. Луи не обязательно проходить мимо, чтобы подумать о Колетт, но я знаю, что у него всякий раз сжимается сердце.

– Колетт бы тоже порадовалась. Она очень любила Льеса.

– Точно.

Папин «Стейнвей» по-прежнему красуется на сцене, а вот табличка у входа, заказанная моей матерью, потускнела.

Мы мирно празднуем до вечера. Гости беседуют, знакомятся, едят стоя, двери распахнуты, курильщики ходят туда-сюда. Те, кто не курит, впрочем, тоже.

Я стою чуть в сторонке, вслушиваюсь в гул голосов и смех. Площадь де Голля напротив клуба погружена в темноту. Дважды там стоял шатер цирка Судковски. Воображаю, как две девочки, Бланш и Колетт, идут в школу по улице Сен-Пьер.