Ханна : Любимые мои родители, дорогие друзья! Двадцать лет назад война украла у меня других родителей, брата и сестру. Я сдерживаюсь и потому говорю «украла» – их отняли, чтобы убить. Благодаря маме у меня сохранилось несколько фотографий (она смотрит в глаза Элеоноре), и я иногда мечтаю о них. Они приходят ко мне во сне, говорят со мной, смотрят на меня оттуда, где находятся, как будто хотят поддержать, успокоить. Я сегодня не могу не думать о них, о том, что им, в отличие от меня, не улыбнулась удача. Им не выпал шанс жить, ниспосланная свыше семья не любит и не защищает их. Папа, мама, я никогда не говорила и не думала о вас как о приемных родителях, только как о… еще одних. Если бы биологическая мать не поручила меня другой матери накануне ареста, я бы сегодня не праздновала свое двадцатилетие. Я всегда буду любить мою дорогую бабушку. (Она поднимает руку и показывает окружающим запястье.) Я благодарна Марте, вырвавшей Ханну из когтей антисемитского безумия. Я ношу браслеты, чтобы помнить. А теперь – давайте праздновать! Я поднимаю бокал за тех, кого люблю и всегда буду любить. Здоровье моих консерваторских друзей, и да будет жизнь прекрасна!

Все аплодируют, кричат хором: «Счастливого дня рождения!» Молодые музыканты играют на скрипках веселый зажигательный вальс.

8 ноября 2010

Звонит мой телефон, это Льес, и я отвечаю:

– Привет, дружище, как ты?

– Что-то голос у тебя странный. Чем занимаешься?

– Перечитываю свои заметки.

– Ясно… Какие, позволь поинтересоваться?

– Я начала писать сценарий об истории моей матери.

– Вот это да! Чертовски хорошая новость!

– Это всего лишь заметки, не проект.

– Жаль.

– Вся эта история, которую я сегодня проживаю, вызвала желание рассказать о пути Ханны Рубен.

– Я не знал ее имени.

– Единственная выжившая. Ханну спрятала католическая семья, которая потом удочерила ее… Семья Рубен не вернулась из концлагеря.

– Вам известно, что с ними стало?

– Мы знаем номер эшелона, которым их везли в Освенцим. Мою бабушку, моего дедушку, мою тетю и моего дядю сожгли в лагерных печах.

– Ты никогда не рассказывала…

– Мама об этом не говорила. Я поступала как она.

– Ты еврейка, Аньес?

– По матери. Значит, еврейка. Папа ходил на мессу, когда приезжал в Гёньон. В память об отце Обри. Родители были верующими, но не практикующими, понимаешь? А я никогда не переступала порога синагоги.

– Ты должна снять об этом фильм.

– Я больше не хочу снимать, Льес… Ладно, проехали. Я заказала столик на семь вечера, познакомлю вас с Полем.

– Где он ночует?

– В «Монже», где же еще? Других отелей у нас нет.