— Panem nostrum quotidianum da nobis hodie, — бормотал Марк. — Хлеб наш насущный дашь нам днесь…

Да, хлеба сейчас неплохо бы вкусить. В животе пусто, как в башке сестры Фаусты.

— Дай, господи милосердный, вечной жизни августу Гонорию, защитнику нашему, — пробормотала мама напоследок, и Марк недовольно поморщился.

Мать была женщиной на редкость простой и доверчивой, иначе нипочем бы такой глупости не ляпнула. Защитник из августа Гонория — как ученый ритор из наемника-гунна. Марк был еще мал, но прекрасно помнит, как готы Алариха в Город вошли. Словно солнце над миром в тот день погасло. Монахи по улицам бегали и конец света предвещали. Но тогда пронесло. Готы в три дня управились. Пограбили и ушли восвояси, заключив с империей мир. Варвары ушли, а ужас остался. Никто до этого и не думал, что враг в столицу мира с оружием войдет. Как будто сон дурной сбылся.

— Есть подавай, — скомандовал, наконец, глава семейства.

Мать положила на стол хлеб, поставила оливки, козий сыр, вино и воду с уксусом. Хлеб вчерашний, из неудавшегося. Хороший весь на продажу идет. Марк жадно схватил краюху, оставив непропеченную сердцевину нерасторопным сестрам, и макнул ее в подкрашенную вином водичку. Краюха закончилась мигом, и он протянул руку за добавкой. Ну вот, теперь и ему полусырое тесто жрать. Марк поморщился и забросил в рот горсть соленых оливок. Этот вкус нужно заесть.

— Пошли, — сказал отец, и семья послушно встала.

Пятый этаж инсулы в римском районе Субура — еще не христианский ад, но уже нечто очень на него похожее. Настоящий ад находится на седьмом этаже, где живет совсем уже отчаянная голытьба. Над головой у тебя черепичная крыша, и от этого летом там царит лютый зной, а зимой — не менее лютая стужа. Ночью крысы бегали по балкам так громко, будто по потолку маршировал легион. Могли упасть на спящего, могли объесть уши у пьяницы или сожрать еду на столе. Мрак, стенания и вечные муки — это и есть инфернум, как описывают его святые отцы. Думаете, не мука — добежать в отхожее место по скрипучей деревянной лестнице, держа в руках переполненное за ночь ведро. Это счастье всегда Марку достается. Сестры еще слабосилки, отец — это отец, а старший брат Тит, названный в честь родителя, помер прошлой зимой. Он долго болел, харкая кровью. У пекарей это обычное дело. Дышат ведь печной гарью и мучной взвесью. Так что деревянное ведро, куда ходили всей семьей с вечера, таскать понятно кому.

Их пекарня на первом этаже инсулы расположена. Хлебная печь — единственное достояние семьи Тита. Она от отца к сыну уже незнамо сколько лет передается. С тех самых пор, как недоброй памяти император Диоклетиан-гонитель запретил ремесленникам работу менять. То есть лет сто выходит, а то и все сто пятьдесят. А может, и больше. Их семья от роду пекари.