— Валера, если ты ещё раз дёрнешься, я пришью тебе бровь к уху.
Валера дёрнулся.
Я прижала его голову локтем к кушетке и сделала последний стежок. От него несло перегаром и подъездом. Кровь подсохла коркой на воротнике, а он всё рвался рассказать, что «этот козёл первый начал».
— Всё. Красавец. Неделю не пить, швы не мочить.
— Танюх, ты святая.
— Я злая. Иди домой.
Валера сполз с кушетки и, держась за стену, побрёл к выходу. Я стянула перчатки. Кожа под ними горела: за сутки антисептик разъел трещины на костяшках до мяса. Обручальное кольцо сидело туго, палец под ним опух.
Семь двадцать утра. Двадцать три часа на ногах. Смену я взяла за Олю: у её младшего температура под сорок, а в нашей райбольнице медсестру заменить некем. Через сорок минут меня сменят, и я сяду в автобус и усну, привалившись лбом к стеклу.
Из коридора выглянула санитарка тётя Люба с ведром. Косынка у неё почему-то была перевязана заново, аккуратно, узелком набок.
— Тань. Этот твой всё сидит.
— Какой мой?
— В пальто. С полночи сидит. Я ему говорю: давайте к дежурному врачу проведу, раз вы такой… — Она обвела в воздухе что-то большое и дорогое. — А он: «Не надо. Я к Татьяне Сергеевне. Подожду». И водителя своего ночью куда-то гонял. Тот под утро с пакетом вернулся.
Пальцы сами нашли ручку в нагрудном кармане. Переложила её из левого в правый. Потом обратно.
Я никого не жду. Ко мне никто не приходит в семь утра.
Я вышла в коридор.
Две медсестры из терапии стояли у поста с кружками и молчали. В семь утра у нас никто не молчит.
Он сидел на синем пластиковом стуле у стенда «Профилактика гриппа», и стул под ним казался детским. Тёмное шерстяное пальто, мокрое от снега на плечах. Белый воротник рубашки. Ни логотипов, ни цепочек, ничего, что кричало бы о деньгах, но деньгами от него веяло так, что тётя Люба перевязала косынку.
Руки сцеплены на колене. Красивые руки: длинные пальцы, без колец. Я всегда первым делом смотрю на руки — профессиональное.
Ни телефона, ни газеты. Четыре часа он просто ждал.
Он поднялся. Высокий, выше меня на голову. И молодой. Моложе меня — года двадцать четыре, двадцать пять. Тёмные волосы, коротко и аккуратно. На висках ранняя седина, не по возрасту. Лицо из тех, на которые в автобусе оборачиваются, а потом делают вид, что смотрели в окно.
Только держался он не на двадцать пять. Будто давно привык, что в комнате ждут его слова. Светло-серые глаза смотрели спокойно и прямо, и он не отвёл взгляда, как обычно отводят, когда смотришь в ответ.
На секунду его взгляд опустился. На мою руку. На кольцо. И вернулся.