Больше всего Карлов не любил глупость, а потом уже Бенито Муссолини и Адольфа Гитлера, которые своей неуемной жаждой власти умудрились испортить репутацию такому прекрасному емкому и содержательному слову, как фашизм. В общепринятом смысле этого слова, Карлов был яростным, воинствующим антифашистом. Он готов был «жизнь свою положить» на то, чтобы фашизм в общепринятом смысле этого слова не появился снова в этом мире никогда.
Но это в общепринятом смысле. Нетерпимость к глупости, при всей его нелюбви к Муссолини, Гитлеру и прочим общеизвестным представителям того явления, которое общепринято называть фашизмом, не давала Карлову оснований наделять данное слово только лишь этим одним значением.
По своему образованию Карлов был геологом, и он прекрасно понимал, что такое фация в геологическом смысле — это когда бесконечное множество разнородного, вдруг как по волшебству, становится единым целым, когда каждый элемент к месту и ко времени, и без него всей фации не обойтись, поскольку каждый элемент, взаимодействуя со всеми остальными и определяет общее лицо. Да да, кто знает английский язык, почувствует это слово правильно и возможно даже попытается перевести его на русский дословно, как Лицизм.
Кто знает латынь — почувствует это слово, правда, немного иначе, но по латыни facio — «я делаю», а это еще больше соответствует ощущению Карлова от истинного значения слова «фашизм». Кстати, Карлов очень гордился тем общим мнением, которое сформировалось у окружающих относительно его личности. Первое, что приходило в голову, когда в разговоре касалась тема Карлова — это человек, у которого слово никогда не расходится с делом. Карлов — это личность, мотто которого «Слово и Дело».
Кто знает итальянский — почувствует это слово в другом ключе, но тоже очень близко, к ощущениям Карлова. Кто знает итальянский, тот знает также, что фашио — это связка. В русские словари это слово перекочевало из немецкого задолго до всех драматических для этого слова событий и закрепилось в форме «фашина» — это такая фортификационная конструкция в виде связанных воедино тонких прутьев, которая удерживает грунт укрепления от осыпания.
Карлов никогда не был индивидуалистом. Карлов всегда знал про силу коллектива. Сейчас ему кажется, что всегда, но когда он прислушивается к себе, у него проясняется, что первыми кирпичиками в этом «всегда» стали долгие зимние вечера возле печки, и дед, который учит его уму разуму, и сказки Толстого, которые дед читает ему одну за вечер и потом обсуждает с ним смысл прочитанного. Эти пятьдесят шесть вечеров стали для Карлова хорошим жизненным руководством. И в один из этих вечеров он впитал то, что (теперь он знает, как это называется) фашина, всегда прочнее разрозненных прутьев-индивидуалистов. Можно ли иметь два мотто одному человеку? Карлов всегда считал, что если одно мотто не противоречит другому, то хоть сотню мотто можно иметь одному человеку. Он как-то написал на обложке своей тетради «пока мы едины — мы непобедимы». Было это в старших классах школы.