И, оставив у меня на горле одну руку, он поднял вторую и вцепился когтями в пространство, чтобы разорвать его!

Одна рука! Надо действовать!

Я ударил раскрытой ладонью в кадык Виталия, а когда он рефлекторно дернулся назад — подтянул к себе колено и вставил, как разделитель, между нами. Толчок — и Виталий отлетает в сторону, а я вскакиваю и вместо него вцепляюсь когтями в надорванное пространство!

Рывок!

И я уже снова вываливаюсь куда-то… Когда-то…

Может быть, мне повезет и тут снова будут дарги⁈

Но нет, даргов нет. Нет даже мертвых, не говоря уже о живых. Хотя это точно то же самое место — те же два камня, то же дерево…

Только вот рядом с деревом, метрах в ста, почему-то стоят живые люди. Один взрослый и один… подросток? Мальчик лет пятнадцати, не больше. Взрослый стоит перед ним на колене, положив руку ему на плечо, и что-то объясняет…

Что тут происходит?

Меня снова сшибло на землю — Виталий вывалился из разрыва. Вывалился прямо на меня, повалил на землю и снова уселся сверху, занося кулак:

— Тебе конец!

Но он так и не ударил. Его глаза внезапно переместились на странную пару возле дерева, и он вздрогнул.

Вздрогнул все телом, словно через него пропустили мощный электрический разряд. Вздрогнул и замер, как парализованный, не сводя взгляда с парочки. Его губы сложились в два неслышных, но читаемых слога:

— О… тец…

Я осторожно шевельнулся, но Виталий никак не отреагировал. Тогда я подтянул ноги, и, упираясь ими, выполз из-под реадизайнера, не сводя с него взгляда.

А он не сводил взгляда с пары возле дерева. И не переставал повторять:

— Отец… Не надо… Отец… Не надо…

Я не удержался от искушения и аккуратно ткнул его пальцем в плечо, но Виталий не реагировал. Для него словно все вокруг перестало существовать. Все, кроме мальчика и его отца возле дерева.

Отец встал, и отряхнул колено, на котором стоял.

И тогда Виталий заплакал:

— Отец… Не надо, не надо… Я не хочу больше даргов… Я не хочу, я не хочу…

Он не кричал, как делал это со мной или с даргами. Он шептал, почти беззвучно шептал, словно говорил сам с собой. Возможно, закричи он, он бы докричался до них, предупредил, что-то изменил…

Но я уже все понял. Он не закричит, не привлечет их внимания. Потому что никогда не привлекал. Его никто не видел и не слышал в тот момент, когда Себастьян Ратко выводил своего сына в пустошь.

Была ли это проверка для конкретного ребенка, или он так делал со всеми, а, может, он пытался таким образом избавиться от Виталия? Теперь уже не узнать. Из самого Виталия, понятное дело, и слова не вытянешь, по крайней мере, без риска остаться с раскрошенным черепом. А ни у кого из той пары спрашивать… Просто нельзя.