Яркий свет резанул мне глаза, хотя, вероятно он был совершенно не ярким, а даже тусклым, но мне после путешествия в кромешной темноте, показалось, будто передо мной вспыхнуло солнце.

Проморгавшись наконец я уставился на странное лохматое существо, неопределенного пола, смотревшее на меня уставшими, злыми покрасневшими глазами, существо было одето в бесформенные тряпки, в которых угадывались одновременно овечий тулуп, красное платье в белый горох, шапка треух и жуткого вида валенки. При всем при этом у него была всклокоченная борода, с вплетёнными в нее яркими лентами.

— Ты кто? — Вопрос мы с ним задали одновременно, буквально в унисон.

— Я то… — Замялось существо. — Я бабайка!

— А я Дима. — Я протянул существу руку. — Приятно познакомиться. — Существо осторожно пожало мою ладонь, затем заглянуло мне за спину.

— Ты один? — Оно отодвинуло меня в сторону, и уже куда более внимательно изучило комнату за моей спиной. — Детей нет? Как ты тут оказался?

— Детей нет. — С уверенностью заявил я, и бабайка облегченно выдохнул… или выдохнула, пол этого существа невозможно было определить, борода не показатель, у мамы моей бывшей вон тоже борода была, мерзкие волосины торчали из подбородка, а она себя позиционировала женщиной.

— Хорошо, что нет. А то я этих детей… Уууух. — Погрозило оно воздуху кулачком. — Так что ты тут делаешь? Тут нельзя, тут не бывает никого, только Кузьма иногда приходит, но он обычно туда, а не оттуда.

— Я пытаюсь в Институт тайно проникнуть. — Не стал скрывать я. — Дело у меня тут. Ты не против?

— Не против. — Радостно оскалило зубы в улыбке существо, зубы надо сказать были отменные, крупные здоровые, белоснежные, только вот чуть заостренные, будто их специально подпилили, придав угрожающую форму. — Для меня всегда в радость, когда кто-то приходит. Пока со мной говорят, я хоть их не слышу.

— Кого их? — Заинтересовался я, странное существо назвавшееся бабайкой, меня заинтриговало, как я понял это именно оно тут бубнило на одной ноте.

— Детей! — Сделав страшное лицо прошептало оно. — Я их постоянно слышу, я ненавижу их, их мерзкие голоса, их мерзкие крики, их мерзкие поступки, ненавижу! И не могу без них. — На его глазах выступили слезы. — Понимаешь. Я ведь бабайка, именно мной пугают непослушных детей и когда Андрей Бельский меня воплотил… В общем… Я одновременно и старушка, потому что бабайка вроде как женщина, и старик, потому, что по татарски, бабай, это дед, я слышу всех вредных детей, их голоса постоянно звучат в моей голове, я знаю про все их шалости и проказы, по идее, я должен их забирать к себе, но вот зачем? Что мне с ними делать? Съесть? Наказать? Заточить в подземелье? Да и зачем они мне? Ну не хочу я их есть, не по-людски это. Отшлепать и отпустить? Так в наше время не то, что шлепать, подходить к чужим детям опасно, можно огрести такие проблемы с законом, что потом самому за счастье станет в подземелье заточиться. И уж самое глупое, что можно придумать, это похитить и оставить жить у себя, вот поверь уж мне нет никакого счастья в плену держать мелкого, хулиганистого, непослушного неслуха, они же только и делают, что шумят и шалят, шалят и пакостят, пакостят и вредничают, тут же никаких нервов не хватит. Вот и страдаю. Заперся в этих подвалах, тут, под землей, вроде как голоса потише становятся, но все равно они гундят и гундят, ноют и ноют, без конца. Не могу я так больше! — Человечек ухватил меня за рукав. — Сил моих больше нет. Хотел в петлю, но веревки нет. Василиса эта! Уууух. — Существо снова погрозило кулаком небу. — Продуманная, все спрятала от меня, чтобы я ничего с собой не сделал, сюда вот определила, под землю поглубже, да от глаз людских подальше. Под землей то оно полегче, но тут же одиночество… Кузьма приходит время от времени, разговаривает со мной, мне легче становится. Мне всегда легче, когда шумит кто-то рядом, а Кузьма, он шумный! Он меня наверх звал, говорит, пошли проказничать, отвлечешься, но там то наверху голоса непослушных детей громче.