Обвинения в убийстве санитаров я тоже нисколько не опасался, поскольку никто так и не озаботился сбором доказательств моей вины. Стоит делу дойти до суда, и оно рассыплется, словно карточный домик. С такими процессуальными нарушениями обвинительного вердикта не получить даже самому пронырливому обвинителю.

Куда больше обеспокоило предупреждение лепрекона. Мой переживший столь пугающую метаморфозу вымышленный друг нисколько не преувеличивал: если сила падшего возьмет верх, нам обоим несдобровать.

Но каким образом вернуть коротышке-альбиносу его прежнее обличье, если талант сиятельного больше не повинуется мне?

Начал накрапывать мелкий дождь, зашуршали по крыше капли дождя. Рамон немного расслабился, уселся на лавку и спросил:

— Как ты собираешься со мной расплатиться?

— Легко, — усмехнулся я, а когда на лице приятеля заходили желваки, продиктовал адрес конторы поверенного.

— И что мне с этим делать? — нахмурился Рамон.

— Привезешь мэтра к Брандту, оформим перевод.

— Ты вот так запросто способен отстегнуть пятьдесят кусков? — засомневался крепыш.

— На кой черт ты вообще вытащил меня из клиники, раз не поверил в оплату?

— Я не сомневался в твоих словах, просто предполагал, что речь пойдет об отсрочке. И потом — мы же с тобой друзья, так?

— Друзья, — подтвердил я, чувствуя в словах бывшего напарника некую недосказанность. — Что-то еще?

— Нет, — покачал Рамон головой и вновь выглянул в окно. — Подъезжаем.

— Что тебя беспокоит?

— Помимо налета на психиатрическую клинику?

— Помимо этого, да.

— Тот человек, который приходил от тебя…

— Говорил же — я его не знаю!

— Помяни мое слово, с ним еще будут проблемы, — вздохнул Рамон. — И не проси от него избавиться, хорошо?

— Не стану, — пробурчал я, вовсе не испытывая в этом уверенности.

В этот момент броневик замедлил ход, а потом и вовсе остановился. Рамон распахнул боковую дверцу и указал на аккуратный двухэтажный домик.

— Тебе туда.

Я выбрался из броневика на неровную брусчатку тротуара, и немедленно навалилось головокружение. Пришлось опуститься на подножку кабины.

— Помочь? — спросил Рамон.

— Нет, — отказался я, оглядывая узенькую улочку, дома которой жались друг к другу боками, словно бродяги в холодную ночь. Отличались они лишь потемневшими медными цифрами на стенах да вывешенными за подоконник горшками с пожухлыми цветами. Городская сажа и копоть не оставили растениям ни единого шанса порадовать взгляд прохожих яркими красками.

Да и в остальном улочка выглядела серой, мокрой и неприметной. Она совсем не походила на места, в которых поэт предпочитал останавливаться прежде.