На уходящих за мост женщинах были новенькие яркие платки. На мужчинах — истлевшие мундиры. Вдовы шли с мужьями, древние старухи — с детьми, которых, наконец, дождались с давно прошедшей войны. Темная громада леса словно поглощала их всех: одного за другим, без следа, в торжественном молчании. Вода была спокойна. Над «Краснопольем» даже не пели птицы.

Даник смотрел на процессию, ломая в беспокойных пальцах сучок, который подобрал на берегу. Алесь жевал былинку и то и дело нервно пощипывал себя за руку. Они не могли сказать Лене ничего, что его утешит, но, по крайней мере, они были рядом. Этого хватало.

Наконец, когда поток людей из деревни практически иссяк, к мосту подошла мама. Она вернулась домой, чтобы распустить волосы и переодеться в лучшее платье. Ленька очень давно ее в нем не видел: отцу не нравилось. Он говорил, плохо, что плечи открыты, и подол легкомысленный.

Когда Ленька подошел к маме, она, кажется, испугалась.

— Тебе не надо уходить с ними, — быстро заговорил он. — Я никому не скажу, что это ты. И не скажу папе, что ты хотела меня отдать.

Голос у него срывался, губы дрожали. Мама посмотрела ему прямо в лицо, покачала головой и коротко, неловко обняла. Это было непривычно — обнимались они редко. Когда мать разжала руки, Ленька остро почувствовал, что именно этого ему многие годы не хватало.

Когда Оля перешла мост, чудь бросилась к ней с визгом, лопотанием и хохотом, будто встретила старого друга.

Двух дней под жарким солнцем хватило, чтобы увядшая от резкого заморозка природа «Краснополья» вновь ожила. Несколько кустов роз в цветнике Глафиры Петровны погибли безвозвратно, но сожалеть об этом было некому. От людей, которые ушли за реку, остались только воспоминания.

Навсегда покинул деревню и дядя Захар. Вместе с престарелой матерью он перебрался к дальним родственникам, а коров отдал соседям. Его опустевшая изба с проломленной деревьями крышой и заросший буйными кустами двор служили жутким напоминанием о пустоглазой чуди, искавшей своего однорукого убийцу спустя шестьдесят лет.

Дачники еще несколько недель, собираясь на традиционные чаепития, судачили об аномальном холоде и пропавших в один день людях. Николай Петрович веско говорил, что со всем разберется, и даже гневно стучал сухим кулачком по столу, чего с ним обычно не случалось. Зойка Рябая требовала, чтобы ей, по крайней мере, возместили передушенных непонятным монстром куриц. Дед Ефим слушал, усмехаясь в усы, и грыз жесткие пряники. Ванька Ухов, собрав крепких парней, прочесывал чащу с фонарями, но ничего не нашел и только порвал джинсы, ползая по кустам.