На дворе у однорукого тракториста, несмотря на июнь, лежал снег. Яблоки, покрытые коркой льда, хрустально блестели, как елочные игрушки. Под белым покровом оказались клумбы: ирисы, ноготки и турецкая гвоздика. Дверной проем — как зубастая пасть: сталактитами свисают с крыши сосульки, ни звука не долетает из темного нутра избы. Ленька, невнятно вскрикнув, бросился на крыльцо по хрупкому льду, сковавшему ступени.

— Стой ты! — беспомощно крикнул Алесь вслед. — А если она там?

«Тем более, — подумал Ленька отчаянно. — Я Стыни нужен. Она меня ищет».

В конце концов, он был правнуком Матвея Крюкова. Красный комиссар с перевязанной головой предстал перед его воображением, как настоящий. Он бы сейчас улыбнулся внуку? Человек, который пошел с винтовкой против бессмертной колдуньи и прикладом прижимал ее к земле до последнего, чтобы товарищи смогли надвинуть сверху плиту, точно знал о храбрости достаточно.

В избе было холодно и сумрачно. В сенях Ленька вступил в липкую темно-красную лужу на полу и забрызгал кеды. Захрустело что-то под подошвами.

«Кровь, — забилась в голове мысль. — Кровь и перемолотые косточки, как на поляне, которую нашел Крюков».

Солнечный зайчик скользнул по неровно срезанному горлышку трехлитровой банки. Старуха-мать дяди Захара хранила на полках в сенях, где холоднее, домашние заготовки на зиму. От резкого холода, видимо, полопались банки с вишневым вареньем. Ленькиного промедления хватило, чтобы ребята его догнали.

— Даже не думай, что пойдешь один, — сердито сказал Даник.

Он тяжело дышал: запыхался от бега. Алесь молча кивнул, хотя лицо у него было белым, как творог. Ленька посмотрел на них обоих с благодарностью. Что верно, то верно: даже Крюков сражался со Стынью не один. Даник, наверное, подумал о том же, потому наигранно-весело сказал:

— Должен же, в конце концов, кто-то откромсать тебе руку, если придется.

Из глубины избы донесся крик, похожий на скрежет. Улыбки на лицах ребят погасли.

Мебель в доме была перевернута. Выпотрошенные в бессильной ярости подушки лежали на полу. Стол, как подстреленный конь, упал на две подломленных ножки. Иголками инея обросли стены. Ленька не сразу заметил хозяев. В углу за печкой, закрыв голову единственной рукой, стоял дядя Захар. За его плечом пряталась старенькая мать: только глаза блестели под платком. Тонкая черта рассыпанной соли разделяла людей и белоголовую чудь, от которой веяло холодом.

Стынь ходила рядом, не имея возможности переступить границу, как кошка у мышиной норы. Из ее глотки вырвался новый вой ярости.