После того вечера с Глебом мне стало странно легко и одновременно стыдно за эту лёгкость. Как будто я наконец выговорила то, что много лет носила в горле, но по всем привычкам должна была всё ещё чувствовать себя неудобной, резкой, “слишком”. Старые установки так просто не умирают. Даже когда человек давно ушёл, внутри тебя ещё какое-то время живёт его интонация, его сомнение, его невидимая редактура твоих реакций. И я, сидя на кухне напротив Арсена, впервые за долгое время рассказывала о себе не так, будто должна заранее оправдаться.
Он почти не перебивал. Только один раз уточнил, давно ли мы развелись, и ещё раз — живёт ли Глеб один. Второй вопрос прозвучал так спокойно, что я сразу поняла: лучше не спрашивать, зачем ему эта информация. В этом и была вся беда с Арсеном. Он умел молчать так, что молчание выглядело не пустотой, а действием. А я, к своему огромному сожалению, начинала на это реагировать не настороженностью, а чем-то значительно менее разумным.
— Знаешь, что самое смешное? — сказала я, крутя кружку между ладонями. — Если бы он однажды просто накричал, разбил что-нибудь, ударил по стене, я бы, может, ушла раньше. Тогда было бы понятно: вот зло, вот я, вот дверь. А так это выглядело как будто я каждый день чуть-чуть не дотягиваю до нормы. Очень удобно. Для него.
Арсен сидел напротив, опираясь локтями о стол, и смотрел на меня не жалея. Это было важно. Жалость я бы не выдержала. От неё всегда хотелось немедленно огрызнуться или исчезнуть. А он просто слушал так, будто моё прошлое — это не драма, которой надо впечатлиться, а факт, который надо принять к сведению и больше не использовать против меня никогда.
— Ты ушла, — сказал он наконец.
Я усмехнулась. Конечно, мужчины любят такие финальные формулировки. Как будто всё самое тяжёлое — это момент ухода, а не годы до него.
— Да, — ответила я. — Только сначала пришлось дойти до состояния, когда я уже не боялась остаться одна больше, чем рядом с ним. Понимаешь разницу? Не “я стала сильной”. Я просто однажды поняла, что ещё немного — и перестану себя узнавать совсем.
Он кивнул. Медленно. Лицо у него в этот момент стало таким жёстким, что я почти пожалела о своей откровенности. Не потому, что он осуждал меня. Наоборот. Потому что я вдруг ясно увидела, как он умеет ненавидеть. Не вспыльчиво, не громко. Точно и надолго. И это почему-то не пугало. Вернее, пугало, но не там, где следовало бы.
Мы замолчали. На плите тихо булькал чайник, Кнопка уже сопела на коврике, Платон лежал на подоконнике, отвернувшись к стеклу с видом философа, уставшего от человеческой мелочности. Из квартиры сверху не доносилось ни звука. Соня, видимо, уже спала. И в этой тишине я вдруг поняла, насколько странно мне спокойно рядом с мужчиной, которого я знаю всего ничего и о котором, если честно, всё ещё знаю непозволительно мало.