Ней был доволен. Наконец-то появились новости, которые можно сообщить императору с улыбкой, не опасаясь очередного раздражённого замечания. Он ожидал, что Наполеон обрадуется, возможно, даже похвалит стрелков, выполнивших столь важное поручение. Однако реакция оказалась совершенно иной.
— Весьма прискорбно, что это произошло, — неожиданно жёстко ответил император, даже не повернув головы к маршалу.
Ней на мгновение растерялся. Он прекрасно знал, что распоряжение об устранении русского командующего исходило вовсе не от него, но теперь неожиданно почувствовал себя человеком, которому при необходимости припишут всю ответственность за случившееся.
Наполеон не хотел выглядеть полководцем, подло охотящимся за неприятельскими генералами. Подобные действия казались ему несколько бесчестными. Не настолько, разумеется, чтобы отказаться от самой идеи и её осуществления, но вполне достаточно, чтобы не желать публичного признания собственного участия.
Маршал промолчал. С одной стороны, ему явно предназначалась роль козла отпущения, если история получит нежелательную огласку. С другой — теперь он обладал небольшой тайной самого императора. Возможно, совершенно бесполезной, если не быть стратегом и политиком, но всё-таки тайной, о которой знали далеко не все приближённые Наполеона. И Ней решил, что сейчас разумнее всего не спорить и не задавать лишних вопросов.
Император тем временем ожидал возвращения французского майора, руководившего стрелками. Ему хотелось узнать не только подробности нападения, но и то, как показали себя новые пули, изготовленные по русскому образцу. Однако майор всё не появлялся, и с каждой минутой ожидание становилось всё более неприятным. Наполеон несколько раз посматривал в сторону позиций, откуда должен был вернуться офицер, но там не наблюдалось никакого движения, кроме редких фигур санитаров и солдат, собиравших раненых.
Между тем сражение словно само собой затихло. Обе армии будто договорились устроить небольшой обеденный перерыв, хотя никаких переговоров, разумеется, не проводилось. Русские собирали погибших и вытаскивали раненых, французы занимались тем же самым на других участках. Иногда неприятельские солдаты оказывались совсем неподалёку друг от друга, но никто не торопился открывать огонь. Люди были настолько измучены пятичасовым боем, что даже возможность спокойно пройти несколько десятков шагов и подобрать товарища казалась настоящим подарком.
Нельзя сказать, что взаимная ненависть исчезла. Она никуда не делась, просто сейчас у солдат не оставалось сил для её проявления. Добивать неприятельских раненых тоже почти никто не стремился. Зачем тратить последние силы и вступать в противоречие с собственными христианскими убеждениями, если большинство тяжелораненых, оставшихся лежать на поле, и без того едва ли переживут следующую ночь? А те, кто всё-таки выживет, надолго окажутся вне строя и уже не смогут принимать участие в сражении. Так рассуждали многие, хотя, разумеется, находились и люди, для которых никакие заповеди не имели значения.